Разрушенный храм пространства и времени

© Костянтин Стрілець

Лариса Венедиктова: Театр, перформанс, танец питаются временем. Они живут во времени. Одна из их задач – организация времени. Движение, в том числе движение текста (вербальность) – это и есть время. Композиция в театральном пространстве строится чуть ли не противоположно построению композиции картины. Потому что отлично композиционно выстроенная картина никак не существует во времени, она вся здесь и сейчас, «однажды». Потом ее как бы нет до следующего «однажды» восприятия.

В театре одна из главных задач композиции – организовать непрерывность времени. Как будто сделать это можно только в замкнутом пространстве. Что происходит, когда это организованное время перемещается в пространство, где время как будто не подлежит организации. И в чем, собственно, разница между театром и музеем? Какова участь перформанса в музее?
Ольга Комисар: Время в музее по-другому протекает, чем в театре. Музей призван сохранять, консервировать, реставрировать, то есть бороться со временем. В музее время, по сути, остановлено.

Лариса Бабий: Остановка в смысле вечности. Время как вечность.

Л. В.: Музей выполняет функцию памяти, там складируются вещи, которые и являются  исторической памятью. Перформанс направлен против этой его функции, теперь уже, как ни странно, именно он существует в мгновении и, закончившись, умирает. На следующее восприятие рассчитывать не приходится. Функцию памяти в этом случае может выполнять лишь тот, кто наблюдал перформанс. То есть сохранение исторической памяти опять становится уделом человека. 

О. К.: Кроме того, перформанс – это труд, не приносящий результата, то есть в какой-то мере – бессмысленный труд. Попытка организовать отсутствие.

Саша Лебедев: Модель создания публичного музея в начале ХІХ века – организация вещей и памяти – уже не совсем отвечает современности. Все возможные объекты уже музеифицированы. Музей должен сам себя упразднить? Музей знает про себя, что он не склад и не простой архив. Он потенциально является чем-то большим. И, значит, он должен постоянно жить. В поиске жизни музей обращает внимание на живые объекты. 
 
Л. Б.: Вообще, наше видение истории и историческая память изменились. Мы существуем в каком-то непрерывном настоящем. Это уже не про объекты, а про процессы, про что-то, что двигается. Музей превращается в место взаимодействия между работами, зрителями-посетителями, пространством… и временем. 

Л. В.: И все же, как насчет функции сохранения? Как можно сохранить перформанс, если не говорить о его документации. Как работает эта функция памяти, если перформанс во времени – как бы то ни было? Как сохранить то, для чего концептуальным основанием является исчезновение?

Л. Б.: Повторение – это и есть процесс сохранения. Но не все тут так просто..
С 2007 года Марина Абрамович активно занимается «re-performance».  Но даже если точно следовать инструкциям оригинальной работы, ее новое исполнение в новых условиях создает новую работу. И эта «новая», «историческая» работа демонстрирует ничто иное, как отсутствие. Скорее всего, это не отсутствие оригинальной работы, а отсутствие тебя – современного зрителя – в ситуации перформанса, который впервые был исполнен может даже до того, как ты родился.

Л. В.: То есть сохранение уже не может быть фактом (вот есть картина или мумия или ваза и музей их сохраняет, заботится о них, реставрирует, вытирает пыль), но стало процессом. Музей теперь вынужден иметь дело с процессом мышления, а не с его результатом. 

Л. Б.: Но этот процесс происходит только через человека. Когда информация, которая и информацией-то не является, передается от человека к человеку, она трансформируется субъективностью. Кроме всего прочего, это процесс передачи знания от человека к человеку – процесс, подозрительно напоминающий стародавние практики.

Л. В.: Музей при этом становится выделенным местом для такого процесса передачи. Он как специальная территория для того, чтобы одни люди туда пришли что-то «сказать», а другие пришли и «послушали». Возможно, это новое изменение его функции. 

Начался он просто как место хранения и экспонирования завоеванных или экспроприированных ценностей, потом его функция изменилась – неценные сами по себе объекты при перенесении в музей становились ценностями (как реди-мейд Дюшана), то есть на этом этапе он стал выделенным местом, теперь его функция меняется еще раз – он становится местом видимой человеческой (перформативной) экзистенции и пространством опыта ее восприятия.

О. К.: В музее  посетитель пребывает в ситуации монолога. Люди в музее – это множество единичностей. Это множество можно, наверное, объяснить тем, что музей призван хранить историческую память человечества.  В театре происходит диалог с этим множеством, но ставшем единичностью, так как театр способен «лишь» на личную память человека.

Л. В.: Театр делает из некоего количества зрителей одного Зрителя. Они, по сути дела, неразличимы. Театр предлагает этому Зрителю провести время. Во времени этот один Зритель может измениться, может отличаться от самого себя, того, который пришел в театр. То есть зритель приходит в театр за временем, как шансом измениться, если рассматривать время как отличие предмета от самого себя. Люди, приходящие в музей, отличаются друг от друга. Отличие предметов друг от друга – это пространство. Получается, люди приходят в музей за пространством, чтобы стать частью пространства и значит – частью Истории. 

Л. Б.: Музейный проект «Slow Art», идея которого появилась в Нью-Йорке и который проходит в музеях всего мира, в том числе и в Киеве, НХМУ – когда посетителю предлагают список из нескольких картин, на каждую из которых он должен смотреть минимум 10 минут – это интервенция театра в музей. 

Л. В.: Это одна из многих попыток интегрировать человека в человечество. 

С. Л.: В Милане я обратил внимание на людей в музее, на то, как они там существуют, просто более серьезно на них посмотрел. Там были интересные персонажи, которых я встречал несколько раз. Один из них подходил к определенным картинам, которые для меня  никак не отличались от других картин. Хотя мы с ним двигались с разной скоростью, через некоторое время мы встречались в каких-то залах. Так я увидел, что люди идут по музею, как будто по какой-то своей определенной программе, нося свое время с собой. 

Если кто-то приходит в музей и нарушает конвенцию по отношению к времени, и время перестает быть обыденным, то музей пугается и начинает совершать конвульсивные движения.

Л. В.: Театр тоже нервничает, если кто-то начинает что-то делать с пространством, например – нарушает границу между сценой и зрительным залом.

О. К.: Как театр невозможен без зрителя, так музей невозможен без объектов, событий и т.д. Театр, по сути, может обойтись без актеров, а музей – без посетителей.

Л. В.: Мне кажется, эта разделенность театра и музея, как разделенность времени и пространства, похожа на разрушенный храм, из которого литургию отнесли в одно место, а иконостас - в другое. А современное искусство совершает работу по воссоединению времени и пространства. Возможно, оно часто делает это нелепо, косо и криво, но тут важна интенция, наверное.

Как будто такое воссоединение иконостаса и литургии возможно только через человека, его экзистенциальную практику. И сам человек становится храмом. Правда, это тяжелая работа, не все согласны ее производить.

С. Л.: Это мне напомнило две работы Билла Виолы (Bill Viola) , которые я видел в музеях в Берне. Билл Виола решил провести 3 дня в пустом доме один, при этом не спать, не есть, и вообще ничего не делать. Там стояла видеокамера, и в документации ты видишь движение времени по смене освещения. Он делает что-то, но все время отказываясь от того, чтобы делать что-нибудь.

Другая работа: снятые, один за другим, на видео люди, смотрящие телевизор. Они, эти люди, совершенно никакие, так люди перед телевизором не сидят. Там возникает множество подозрений. Художник работает с подозрением, как медиа. По-моему, тут как раз есть это воссоединение храма. Тут есть иконостас как иерархия сомнений и подозрений и есть литургия, как работа художника со временем.

Л. В.: Не знаю, но подозреваю, что тут собирание разрушенного храма происходит скорее в восприятии того, кто на это смотрит. В твоем примере – это твое восприятие, это оно собирает для тебя пространство и время. И, собственно, неважно, где это происходит – в музее или театре, различие между ними исчезает. Итак, мы пришли к тому, что главное действующее лицо современного искусства и современной жизни вообще – восприятие. Вернее даже - потенциал восприятия, потому что восприятие по сути своей явление потенциальное. А, значит, и храм всегда остается лишь возможен, но это не так мало, как может показаться на первый взгляд.

Текст будет опубликован в журнале "Галерея" в мае 2011 г.


Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676