Вспахивая поле смыслов

(с) kinopoisk.ruHoly-MotorsКадр із фільму "Священні мотори" Леоса Каракса. Ольга Балашова: Сегодня на лекции я цитировала студентам "Технику критика в 13 тезисах" (см. ниже) Вальтера Беньямина и обнаружила, что 12 из этих тезисов, написанных почти сто лет назад, все еще актуальны, хоть и с некоторыми оговорками. А вот последний – тринадцатый – вызывает у меня очень большие сомнения. Он касается взаимоотношений с публикой и отсылает нас к тем временам, когда впервые возникла необходимость в фигуре критика. В далеком 18 веке суждение об искусстве было тесно связано с наличием у его ценителей вкуса, идеальным вариантом которого и должен был обладать критик. Современное же суждение об искусстве менее всего опирается на вкус, требуя для себя несколько иных знаний и навыков. И зритель, и художник, и критик, да и само искусство – теряют укорененный в истории статус, наполняя свою роль иным содержанием.

Но почему-то, при всей очевидности этих трансформаций, очень часто читая тексты своих коллег о событиях в украинском художественном пространстве, меня не покидает ощущение, что мы все еще пребываем в сладостном заблуждении, что наши отвлеченные представления о том, что такое "хорошо" и что такое "плохо", все еще являются достаточным основанием для написания критической заметки. И это довольно печально, потому что в нынешней ситуации безудержного прироста художественных явлений критика должна быть особенно конструктивной и точной в своих диагнозах.

Потому мне кажется очень важным проговорить, какую роль сегодня выполняет критика, каковы ее основные задачи, стратегии и механизмы достижения цели. Причем сделать это мне интересно именно в диалоге с тобой, ведь ситуация в кинокритике и художественной критике, при определенной параллельности процессов, на мой взгляд, все-таки складывается по-разному, имея свои как позитивные, так и негативные стороны.

Дарья Бадьер: Поскольку я (за других не буду ручаться) практически каждый день, после того, как в моей голове возникает идея для текста, задаюсь вопросом "А зачем это надо?", наверное, будет полезно изложить свои переживания на бумаге.

Тезисы Беньямина, при всей их кровожадной восхитительности (за пунктом о каннибале и младенце мне сразу мерещится профиль Толика Ульянова), все же, на мой вкус, несколько устарели. Все эти боевые кличи, дело морали и "публика должна знать, что она неправа" – очень любопытные вещицы для археологов мысли, но не для практикующего критика. Представь себе, что молодой критик в поисках собственного голоса начитается этих тезисов, начнет прославлять какого-нибудь позднего Годара с его лозунгами и писать, что разговаривающие котики в его последнем фильме – это архисмысл всего сущего. Котики-то, может, и архисмысл (об этом недавно был чудесный материал на Colta.ru), но за здоровье этого критика я бы побеспокоилась.

Если критик начинает морализаторствовать, его нужно пристрелить. Если он начинает мыслить стратегиями, ему нужно показать фильм "Заражение" Стивена Содерберга, чтобы он проникся тленностью бытия и перестал строить планы на будущее, как только на него кто-то чихнет в метро. Если критик не восхищается тем, о чем пишет – не конкретным фильмом или произведением искусства, а предметом в целом, – ему нужно сменить профессию и пойти в журналистику.

Как видим, критик не должен делать сразу целую кучу вещей. А что он обязан делать – так это вспахивать поле. Поле смыслов, создаваемое вокруг того или иного произведения. Если не получается со смыслами, можно попробовать с картошкой, это тоже бывает полезно для мозгов.

В этом плане у кинематографа все немного проще. На кино все равно пойдут, какую бы рецензию на него не написала Лидия Маслова. Поэтому место кинокритиков вполне однозначное – все сидят по своим манежам со своими игрушечными Ларсами фон Триерами, Терренсами Маликами и Дэвидами Финчерами и воображают, что творят какой-то, прости господи, дискурс. В этом-то и вся прелесть, в общем-то.

А вот когда в Украине появится свое кино – а оно уже потихоньку появляется – тогда, возможно, в украинской кинокритике начнется что-то интересное. Михаил Ильенко вон уже заклеймил тех немногих, кто негативно отозвался о его фильме. Я до сих пор жду чека от компании Уолт Дисней за то, что пожурила "ТойХтоПройшовКрізьВогонь", душу мне греет только внимание господина Ильенко к нашим скромным персонам. Мелочь, а приятно.

К чему я все это веду? К тому, что, по моему мнению, украинской критике важно определить, для кого она все-таки существует – для себя самой, для художников или для публики? Потому что все эти три направления существуют в параллельных вселенных: каждый, кто хотя бы раз пытался написать рецензию на работу человека, с которым знаком или состоит в хороших отношениях, наверняка прочувствовал это на себе. Когда не получается отстраниться, приходится находить точку опоры. А если произведение искусства действительно цепляет, отстраняться не получается никогда.

О. Б.: С одной стороны, я понимаю, о чем ты говоришь, но не со всем могу согласиться. Мне кажется очень важной одна деталь, которую ты, очевидно, выпускаешь из виду. Дело и правда давно уже не в том, чтобы кого-то прославлять, а кого-то низвергать с пьедестала – с этого я, собственно, и начала. Просто для того, чтобы вынести какое-то критическое суждение, необходимо иметь изначальную точку, позицию с которой его – суждение – и производить. Для Беньямина, например, это "партийные интересы", проще говоря, идеология, для критика 18 века – наличие вкуса. А где сегодня тому самому молодому критику, который ищет свой голос, взять эту точку, с которой он может обозревать происходящие в искусстве процессы? С какой стороны ему подходить к анализу "разговаривающих котиков у позднего Годара"? От чьего имени говорит критик? От своего? От имени "Искусства"? От имени зрителя? То есть мне кажется, прежде чем решать "для кого" говорить, важно понять, с каких позиций это делать.

Также, я решительно не понимаю, зачем отстраняться от предмета своей критики. Мне кажется, наоборот, стоит использовать это субъективное чувство причастности. Критик всегда ведь анализирует то, что возникает с ним в одном времени, а это значит, что он имеет такое же право на субъективное переживание, как и автор произведения, которое он критикует. Где-то в напряжении, что возникает между ними, и заложена нужная зрителю/читателю (в его идеальном варианте) суть. Скажу больше, мне даже кажется, что вообще не стоит критиковать то, что тебя не трогает, ибо ничего хорошего из этого не получится. Но мне совсем не нравится думать о критике как о неком вневременном и претендующем на объективность голосе, обслуживающим чьи-то интересы, будь то публики или художника, или индустрии, причем непонятно на каком основании, поскольку и публика, и художник, и индустрия могут спокойно обойтись и без этого голоса (если допустить, что объективный взгляд вообще существует).

В связи с этим, я бы хотела уточнить, что ты имеешь в виду, когда говоришь "вспахивать поле смыслов". Значит ли это, что критик должен принять сторону автора, увидеть в его произведении смыслы проговоренные, а также те, что остались на полях, и еще раз их озвучить или откомментировать их в своем тексте? То есть фактически пройти по тому же пути, что и автор, только если художник/режиссер это делает для зрителя, то критик – для читателя. В этом ты видишь задачу критика?

Д. Б.: По-моему, ты сама же ответила на свой вопрос. "От чьего имени говорит критик?" От своего собственного. Его стержень – это его субъективность. Не скажу насчет сопричастности, потому что, боюсь, мы с тобой можем немножко разное понимать под этим словом в контексте нашей беседы и получится разговор немого с глухим.

Если мы записываем за критиком функцию озвучивания смыслов, вложенных автором, мы лишаем критика голоса. Описать смыслы могут и без критиков. Критик, во всяком случае, тот, которого интересно читать, рассказывает свою историю об увиденном. Его субъективность в этом плане становится стержнем: его образование, убеждения, его оптика, в конце концов, становятся тем, из-за чего а) его интересно читать и б) ему интересно писать. Критик – не транслятор смыслов. Критик – интерпретатор и рассказчик.

Мне кажется не таким интересным видеть функцию критика в прохождении того же пути, что и художник. В конце концов, ни художник, ни зритель, не проходят одного и того же пути дважды. Второй раз ты смотришь фильм по-другому, чем в первый. Зачем лишать критика удовольствия ходить, как ему вздумается.

Я не знаю, как там обстоят дела в арт-критике, но в кинокритике я с гораздо большим удовольствием читаю рикэпы на сериалы, в которых автор сравнивает опыт просмотра серии с потерей девственности, или рецензии на фильмы, где критик предстает таким себе оголенным нервом (недавняя рецензия Анны Сотниковой в "Афише" на невероятный фильм "Священные моторы" Леоса Каракса), чем сухие выжимки смыслов, которые якобы закладывал художник.

О. Б.: Полностью поддерживаю. Эти субъективные комментаторы, обобщая свой опыт проживания того или иного художественного явления, создают и фиксируют событие в медиапространстве, а значит и память о нем в культуре. Ты наверняка знаешь текст Михаила Ямпольского "Что такое кинокритика". Там он говорит то, с чем я полностью согласна: "Без критики культура остается бедной, неразвитой, она не получает внутренних связей между образующими ее текстами. Кризис критики неотвратимо ведет к ссыханию культуры". На мой взгляд, критиком может считаться человек, который не просто имеет свое субъективное суждение по поводу того или иного события в культуре, но умеет видеть и делать видимыми для других те скрытые связи, о которых говорит Михаил Ямпольский.

Д. Б.: К слову о фиксации события в медиапространстве. Когда мы с тобой возвращались с пресс-тура по Гогольфесту, мы обсуждали именно это, насколько я помню. Таким штукам, как Гогольфест, критика нужна как воздух. Иначе он так и останется на задворках городской культурной жизни и местом, где маленькие хипстеры будут играть свою маленькую музыку и показывать свои маленькие спектакли.

Гогольфест не хочет быть на задворках. Гогольфест хочет быть на передовицах, хочет быть в онлайн-трансляциях, на главных страницах изданий, хочет быть, попросту говоря, везде. Но он только там – в пыльном заброшенном заводе на Выдубичах. Чтобы вынуть его из завода на Выдубичах (сейчас я говорю не о физическом местонахождении, а о символическом, скажем так), нужна критика. Нужен голос, который озвучит все смыслы, задуманные и воплощенные Троицким, приглашенными гостями, молодыми украинскими режиссерами и так далее. Его, этого голоса, нет. Гогольфест прошел, как будто его и не было. Это, мне кажется, очень неплохо иллюстрирует связь между собственно культурными событиями и действиями тех, кто эти события пытается осмыслить, то есть критиков. Мало того, что журналисты сделают сюжеты или напишут репортажи с события, его смысл должен быть каким-то образом актуализирован. От брошенного в воду камня должны пойти круги по воде, а от Гогольфеста в этом году ничего так и не пошло.

О. Б.: Согласна с тобой в том, что одной из главных задач критика действительно является его способность влиять на художественный процесс. Причем быть влиятельной фигурой не в смысле того, что он может влиять на карьеры отдельных авторов, высказывая свое авторитетное мнение по тому или иному поводу, а значит, что в силу своих знаний и опыта он имеет более широкий угол зрения на то, что происходит в области его профессионального интереса. Благодаря чему он способен поместить произведение в контекст культуры, выстроить связи исторические, географические, визуальные, смысловые и т.д. и, таким образом, найти в произведении какие-то неожиданные новые смыслы и, может быть, даже раньше других заметить и указать на масштаб явления, которое показалось ему интересным.

Но что касается Гогольфеста, я, например, не очень понимаю, зачем озвучивать то, что было задумано Троицким или кем-то еще, но так и не было никогда воплощено на практике. Какой смысл в том, чтобы помогать Гогольфесту занять передовицу, если качество того, что они делают, не меняется год от года, а значит, кроме завсегдатаев и тусовщиков его отсутствие на культурной карте мало кто заметит. Не рискует ли в таком случае тут критика попросту слиться с пиар отделами культурных институций?

С другой стороны, я могу тебя поддержать на ином примере, когда идеи были воплощены на практике, но не получили достаточного критического освещения в медиа. Речь о проектах, которые имели место последние несколько лет в НХМУ. Этот недостаток очень сильно стал ощутим во время противостояния Татьяны Мироновой и коллектива НХМУ. Потому что если бы вокруг проектов, которые происходили в Нацмузее последние несколько лет, возникло бы то качественное критическое информационное поле, о котором ты говоришь, – возможно, это противостояние даже не возникло бы или возникло бы, но аргументов у и.о. директора было бы гораздо меньше.

Вероятно, тут и кроется различие наших с тобой профессиональных сред. Потому что в случае с призраком украинского кинематографа любое упоминание, обсуждение, наблюдение помогают просто вдохнуть в него жизнь. На нынешнем этапе, наверное, действительно необходимо освещать все малейшее отклонения от состояния покоя отечественной киноиндустрии, не переставая говорить, когда ее движение удается зафиксировать не только приборам.

Но в художественной среде все обстоит несколько иначе. Здесь точка невозврата в количественном отношении уже перейдена, а вот качественная все никак не случится. Это не значит, что тут стоит что-то замалчивать, нет. Поводом для интересного анализа может стать все, что угодно, но у нас уже есть возможность путем дискуссий, обсуждений и диалогов выстраивать культурную систему координат, особую ценностно-смысловую иерархию, которая так необходима для понимания дальнейших путей развития. Как ты говоришь, "вспахивать поле смыслов" в надежде, что в будущем на этом поле удастся собрать более щедрый урожай.


13 тезисов Вальтера Беньямина:

1. Критик – это стратег в литературной борьбе.
2. Кто не может принять чью-либо сторону, тот должен молчать.
3. Критик не имеет ничего общего с толкователем искусства минувших эпох.
4. Критик должен говорить на языке артистов. Ведь понятия cénacle суть лозунги. И только в лозунгах раздается боевой клич.
5. "Объективность" всегда нужно приносить в жертву партийному духу, если того стоит дело, ради которого сражаются.
6. Критика – дело морали. Если Гете недооценивал Гельдерлина и Клейста, а также Бетховена и Хан-Поля, это касалось не только того как он понимал искусство, а его моральности.
7. Высшая инстанция для критика – его коллеги. А не публика и тем более не потомки.
8. Потомки или забывают, или прославляют. Только критик вершит суд перед лицом автора.
9. Полемическая критика – это уничтожение книги с помощью нескольких фраз из нее. Чем меньше ее изучаешь, тем лучше. Только тот, кто способен уничтожать, может критиковать.
10. Настоящая полемика принимается за книгу с такой же нежностью, с какой каннибал – за младенца.
11. Восхищение искусством критику чуждо. Произведение искусства в его руках – это холодное оружие в борьбе умов.
12. Искусство критика innuce: чеканить заголовки, не выдавая идей. Заголовки ущербной критики разбазаривают мысль, отдавая дань моде.
13. Публика всегда должна знать, что она неправа, но всегда чувствовать, что критик – ее представитель.

Беньямин В. Техника критика в тринадцати тезисах // Улица с односторонним движением. - М.: ООО "Ад Маргинем Пресс", 2012. – С. 49–50.

Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676