Три случая из судебной практики

© newslanc.comslava riot1Акция в поддержку Pussy Riot Приступая к написанию этого текста, я сама еще не до конца уверена в возможности изыскать художественную составляющую в акции Pussy Riot в Храме Христа Спасителя. Но предполагаю, что искать корни своей неуверенности следует в изменениях роли и механизмов влияния искусства на социальную систему, увидеть и назвать которые в настоящий момент оказывается не так уж и просто.

Тем не менее, сделать это мне представляется необходимым – ведь, признавая состоявшийся панк-молебен и судебный процесс над ним событиями не только политическими, но и художественными, профессиональное сообщество существенно меняет правила игры, которые в последний раз так же радикально были переписаны в середине двадцатого века.

Я попробую обозначить свершившиеся изменения, сравнив три эпизода из судебной истории западного мира, которые вскрыли специфику отношений между обществом, государством, институтом церкви и искусством, каждый на своем историческом этапе в конкретных исторических обстоятельствах.

  1. Дело по реабилитации казненного за сыноубийство Жана Каласа, инициированное Вольтером в 1763 году.
  2. Дело братьев Берриганов – католических священников, которые выступили против войны во Вьетнаме, прибегнув к дерзкому перформансу в 1968 году.
  3. Дело девушек из группы Pussy Riot, осужденных за панк-молебен в ХХС в 2012 году.
Перед тем, как перейти к анализу, следует сказать, с каких позиций мы собираемся его проводить и почему вообще считаем его возможным, признавая наличие существенных мировоззренческих, идеологических и исторических различий межу тремя этими случаями.

Прежде всего, мы не будем хоть сколько-нибудь затрагивать юридические аспекты трех дел. Нас также не будет интересовать моральная или идеологическая сторона дела, поиски истины и виновных. Нам будут интересны исключительно практика отношений между субъектами разбирательства (государством, институтом церкви, индивидами, в отношении которых был осуществлен приговор) и место искусства и художника/художницы в каждом из них. Немаловажным остается для нас и то, что каждое из этих дел было политическим, породило очень широкую общественную дискуссию и благодаря определенным механизмам позволило им из факта культуры превратиться в ее фактор [1].

Случай 1
Дело Жана Каласа

Дело тулузского коммерсанта Жана Каласа было одним из самых резонансных судебных разбирательств XVIII века. Основанием для него послужил религиозный фанатизм и яростная борьба католиков и гугенотов. Вся просвещенная Европа с ужасом наблюдала за громким процессом над протестантом-фанатиком, который якобы на почве религиозной ненависти не пожалел собственного сына Марка-Антуана, убив его за то, что тот осмелился перейти в католичество. По приказу тулузского парламента Калас был осужден и подвергнут страшной казни в назидание другим верующим.

Очевидно, подыгрывая католической церкви, которая увидела в этом деле возможность утвердить свои позиции, судьи и светское правительство пренебрегли расследованием обстоятельств смерти Марка-Антуана Каласа и вынесли заведомо известный приговор, которого требовала разъяренная толпа.

Эта история так и осталась бы делом об очередном фанатичном приступе безумия на почве веры, если бы не вмешательство ревностного борца с религией вообще – и христианством в частности – Вольтера. Общеевропейский любимец самостоятельно расследовал обстоятельства дела, подключив все свои связи. Убедившись в невиновности осужденного, он добился его посмертной реабилитации и реабилитации всей семьи Каласов, ставших после этого едва ли не национальными героями.

К тому времени Вольтер уже обладал безграничной славой и расположением многих дворов просвещенной Европы. Он стал одной из самых влиятельных фигур XVIII века исключительно благодаря своему таланту драматурга, писателя, поэта и ученого. В социальной системе XVIII века искусство переживало процесс эмансипации, обретая авторский, часто бунтарский голос, несогласный с нравами и устоями своего фальшиво-жеманного века. В этом смысле Вольтер был художником-провокатором в самом современном смысле этого слова. Его инструментом были дерзкие и смелые тексты, в которых он реагировал на актуальные проблемы. Они были настолько смелыми, что их даже приходилось издавать под вымышленными именами. Но эти же тексты создали ему славу великого мыслителя, за право заслужить честь общения с которым боролись даже короли. Именно благодаря своему авторитету художника он смог придать делу Каласа настолько широкий международный общественный резонанс, ставший решающим в вынесении окончательного приговора, что сильнейшим образом подорвало авторитет церкви – "гадины", которую Вольтер считал одним из своих главных врагов.

Для нашего анализа в этом деле важно обратить внимание на отношения художественной и социальной систем.  Работая с актуальными проблемами времени в своих художественных произведениях, Вольтер-художник наработал символический авторитет, который смог в дальнейшем инвестировать для борьбы с теми же проблемами, но в общественном поле. Залогом успеха тут явилась автономность этих систем.

Заключение: художественное измерение обсуждаемого фактора культуры отсутствует. Общественное поле и поле искусства полностью автономны и не зависят друг от друга. Но художник, выступающий в общественном поле как общественный деятель, инвестирует свой символический капитал из художественного поля в общественный авторитет, превращая кажущееся важным ему событие в фактор культуры.

Случай 2
Дело Братьев Берринганов
(привожу по книге Филлипа Боносски "Две культуры" [2])

"Летом 1968 года страну всколыхнули газетные сообщения: в Катонсвилле, штат Мэриленд, два священника ворвались в помещение призывного участка, облили куриной кровью папки с делами призывников, предназначенных для отправки на войну во Вьетнам, вывезли затем документы на тележке на улицу, свалили на автостоянке и сожгли их напалмом, – за этой акцией наблюдали телекамеры.

Священников – братьев Филиппа и Дэниэла Берринганов – как и следовало ожидать, арестовали (они ведь и напрашивались на арест), 7 октября 1968 года они предстали перед судом и были признаны виновными. Оба тотчас же скрылись в подполье и в течении нескольких последующих лет, играя в прятки с агентами ФБР, перебирались из одного тайного убежища в другое и все время выступали с заявлениями для печати и давали интервью для телевидения. В их действиях сочеталась бравада и ощущение вседозволенности – своего рода "народная законность" была любопытным и характерным явлением в тот период, когда множество людей, ранее всегда строго чтивших закон, вдруг стали поощрять тех, кто его преступал.

В 1971 году вышел документальный фильм "Святые вне закона" и была поставлена пьеса "Суд над катонсвилльской девяткой". И в картине, и в пьесе речь шла о братьях Берриганах, о различных сторонах их жизни".

Этот случай свидетельствует о существенном изменении парадигмы искусства, произошедшей в середине ХХ века. Расширение самого поля искусства привело к тому, что художественные стратегии стали использоваться как инструменты прямого действия в преобразовании общественной жизни [3]. Акция братьев Берриганов, безусловно, преследовала не художественные, а исключительно политические цели, выступая против государства, ведущего бессмысленную войну ценой жизни своих граждан. Но для того, чтобы это событие имело последствия, простой констатации или декларации своей позиции братьями-священниками было мало, – нужна была художественная стратегия со всеми атрибутами: внятным образом, зрелищностью исполнения, зрителями. Для немедленных последствий и необходимого резонанса этого оказалось достаточно. Однако претендовать на свое место в истории культуры этот случай смог, только когда был переведен в привычное и уже очерченное художественное поле – на экран и театральную сцену. В середине 60-х для фиксации и превращения в фактор культуры эта опосредованность была все еще необходима.

Заключение: художественное измерение обсуждаемого фактора культуры отсутствует. Общественные деятели, выступающие в общественном поле, заимствуют художественную стратегию из поля искусства. Символический капитал, заработанный за счет избранной стратегии, немедленно инвестируется в общественный авторитет. Событие превращается в фактор культуры благодаря художественной стратегии и последующему его осмыслению в художественном поле.

Случай 3
Дело Pussy Riot

О реальном значении жеста девушек из Pussy Riot и последовавшем за ним наказанием так много было уже (и неизвестно сколько будет еще) сказано и написано, что едва ли осталось что-то, что ускользнуло от пристального взгляда аналитиков. Совершенно понятно, что жест их был изначально политический, а не художественный, понятно что наказание за него несоизмеримо строгое, понятно что в сложившихся обстоятельствах оно не могло бы быть другим. Понятно, что в ходе откровенно фарсового судебного процесса над участницами панк-молебна в ХХС свои бонусы получили все стороны, чьи интересы были затронуты. В том числе и интересы художественного сообщества, поддержавшего действия девушек, признав их акцию художественной и вписав ее в историю новейшего искусства.

В случае с панк-молебном Pussy Riot – сложно не признать, что правила, по которым мы что-то можем считать искусством, претерпели очередной пересмотр. Не художественное достоинство (изыскать которое тут еще сложнее, чем в "Фонтане" Марселя Дюшана), но общественная значимость действий девушек и последовавший за ними резонанс заставили профессиональное сообщество признать эти действия одним из важнейших художественных событий начала ХХI века.

При этом событие из общественного поля не понадобилось помещать в некий художественный контекст, но само художественное поле было объявлено тождественным общественному. Для искусства это означает прежде всего окончательное смещение основных акцентов из эстетической плоскости в плоскость этическую.

Но даже если мы признаем это как факт, линия, очерчивающая контуры поля искусства, по-прежнему сохраняется. Необходимость общего пространства культуры с общей памятью и преемственностью пока остается для нас неизменной, а для этого необходим механизм отбора и выбора, функцию которого и осуществляет сейчас поле искусства. Далеко не все, происходящее в общественном поле, может потенциально стать фактором культуры; но для того, чтобы это произошло, то или иное событие должно быть признано фактом искусства. Художественное поле, таким образом, сохраняет свое символическое значение маркера значимых для культуры событий. Оно выполняет функцию увеличительного стекла, активизирующего культуротворческие процессы.

В то же время, в настоящий момент искусство меняет свою "молекулярную" структуру: из художественного жеста, патентом на который до недавнего времени обладали художник/художница, которые его совершают, оно превращается в особую оптику восприятия, где главная роль отводится зрителю-комментатору.  А вот что это за зритель-комментатор и чем он отличается от прежнего анонимного наблюдателя, нам еще предстоит выяснить.

Проведенный анализ, даже оставаясь несколько спекулятивным, все же демонстрирует путь, который мы прошли за последние четыре-пять сотен лет.  Механизм, благодаря которому мы обозначиваем то или иное событие как важное,  проблемное и требующее разрешения, постепенно менялся. Когда-то ему нужны были блестящие проводники-мыслители, которые личным усилием прокладывали путь развития культуры. Но идя по этому пути, общественное сознание расширялось, и в конце концов сегодня мы видим совершенно другую картину мира. В ней более нет патриархов, с безапелляционным авторитетом сопротивляющихся системе, но уже сама система имеет сопротивление частью себя: механизмы различны, однако эффект вполне соизмерим.

Очевидно также для меня сейчас и то, что хотя дальнейшее размывание границ между искусством и жизнью, между общественным и художественным полем неизбежно, как всякое активное действие, оно будет рождать противодействие, влекущее за собой контрпроцессы. И похоже, что именно эти контрпроцессы и станут самым интересным в художественном отношении явлением ближайшего времени. Осталось только их увидеть и описать, используя уже имеющуюся новую оптику.

Примечания:

1. Под фактором культуры я понимаю отрефлексированное через механизмы искусства и зафиксированное в общественном сознании событие, с учетом которого происходит дальнейшее развитие культуры.

2. Боноски Ф. Две культуры. - М.:"Прогресс", 1978. - 436 с. (сс. 215-216).

3. Когда я говорю "преобразование общественной жизни", я имею в виду то, что событие, ставшее фактором культуры, помогает вырабатывать у индивидов, из которых состоит общество, отношение к некой проблеме, провоцируя череду микрособытий, споров, сопротивлений, реакций, связанных с этой проблемой. Проблема ясно обрисовывается и поселяется в головах людей, требуя разрешения. А значит, вследствие этого в обществе рано или поздно начинают происходить изменения, направленные на решение этой проблемы. Примерно то же происходит с телом, которое поддают вакцинации – оно начинает вырабатывать антитела.

Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676