Глядач - також людина

© Костянтин Стрілець DSC6407

Від 28 серпня до 30 вересня в Музеї Сучасного Мистецтва Одеси відкрилась ІІІ Одеська бієнале сучасного мистецтва “Самоуправління: культурна еволюція vs революція”, співкураторами якої стали Михайло Рашковецький і Мирослав Кульчицький. Проект відкрився на трьох основних майданчиках: у МСМО на Белінського, МСМО на Французському бульварі й галереї “Жовті велетні” Одеського художнього музею, зібравши до півсотні художників з 12 країн світу. Мав два спецпроекти: "Слабкість" (куратор Максим Ковальчук) в галереї "ХудПромо", "Бактерія" (куратор – Олекса Манн) в галереї NT-Art і супроводжувався великою паралельною програмою.

Напевно, не буде перебільшенням сказати, що це наймасштабніший і найочікуваніший проект в Одесі від кінця 1990х. І напевне саме тому реальні (під час панельної дискусії в рамках відкриття Бієнале) і віртуальні (у фейсбуці та в онлайн медіа) диспути щодо нього буяють, часто переходячи на особистості. Й дуже нагадують диспути 15-ти і 20-ти річної давнини до, під час і після існування ЦСМ-Одеса.
Очікуючи, поки вщухнуть пристрасті, аби дати місце зваженішій дискусії, KORYDOR вирішив випити вечірньої кави з одним зі спів-кураторів Бієнале, Михайлом Рашковецьким, і поговорити про те, як і чому все сталось так, як сталось.

Катерина Ботанова: Як воно - початок кінця?


Михаил Рашковецкий: “Где начало того конца, которым оканчивается начало”. Это у Козьмы Пруткова. Люблю Козьму Пруткова.

Честно говоря, до последнего момента я вообще не верил, что все это произойдет. Мирослав [Кульчицкий] тоже очень нервничал. Где-то дня за два до открытия я говорил: “Мирослав, не волнуйся, даже если ничего не откроется, мы свое дело уже сделали”. В какой-то степени мы уже взбудоражили местное сообщество. Что такое местное сообщество? Это одесские художники. Некоторые из них очень хорошие. Некоторые будут хорошими. Мы взбудоражили их независимо от реакции. Те, кто поучаствовал - им хотелось участвовать в таких вещах. Те, кто не поучаствовал, - крайне раздражены тем, что не поучаствовали.

К.Б.: А чому ні? Який у вас був вхідний ценз?

М.Р.: Ну, например, то, что делает делает в последнее время Сергей Ануфриев и то, что он пишет, - не укладывается в концепцию нашего проекта. Очень просто. Из старой гвардии я хотел, чтоб в этом проекте поучаствовал Леонид Войцехов. У него время от времени появляются разные вещи, которые я хотел бы показать. Теоретически, мне очень нравится художник Владимир Кожухарь. У того же Анатолия Ганкевича был отличный проект года 3-4 назад. Там было работ 10, которые прекрасно подходили бы к этому проекту. Но все они там в Москве и разошлись. А вот сейчас я не увидел у Ганкевича работ, которые бы вписывались. Реалистические пальмы меня не интересуют, некие абсурдистские вещи тоже.  То же могу сказать о Кожухаре...

Второй момент, ты прекрасно знаешь традицию, которую озвучил сегодня [на панельной дискуссии] Саша Ройтбурд и которой мы придерживались в 1990е: мы знаем, что это хороший художник, как его не пригласить. Когда мы делали выставку “Свободная зона” (1994), у нас вообще не было никаких ограничений. Мы знали, что это хороший художник - неси и тащи, что сделаешь, то и сделаешь. Вот Арсен Савадов и Георгий Сенченко прислали тогда халтуру. И мы поставили ее. Нельзя ж ведь было сказать: Савадов и Сенченко, чего ж вы это… Единственный отбор был: наш/не наш, контемпорари/не контемпорари.

В этом же проекте есть определенный процент работ, который не хотел брать я. Есть - который не хотел брать Кульчицкий. Есть процентов 10 - довольно много, - которые попали сюда, потому что мы решили идти друг с другом на компромисс. Обычно уровень проекта определяется наихудшими работами. В данном случае, я с этим не согласен. Десять процентов мусора - нормально. Я готов пожертвовать понижением общей планки для того, чтобы проект состоялся.

Кроме того, здесь мы сломали очень устойчивую практику: идти к художнику кланяться и просить работу, - хотя ломать ее было тяжело. Есть предложение конкретной проблематики. Не важно, вы известны или неизвестны, мастера или только начинающие. Хотите участвовать? Давайте окажемся в ситуации сотрудничества, самоуправления. Если эта концепция не близка вам - не участвуйте, и это не значит, что вы плохой художник. Я так и писал на некоторые заявки не только одесских художников: извините, но ваша работа не вписывается в проблематику.

К.Б.: Саша Ройтбурд свій виступ на дискусії розпочав із того, що ця виставка - порожній вихлоп, що ця тема не зачепила середовище. Чому для вас із Мирославом важлива проблематика самоуправління? І, зокрема, цікава сьогодні в контексті Одеси?

М.Р.: Когда мы думали об этой теме, мы не думали об Одессе. Мы думали о проблеме, которая интересна нам с Кульчицким. С нашей точки зрения, это вообще ключевая проблема сегодняшнего дня, да и не только. Какие-то наработанные человечеством механизмы не очень хорошо работают, как-то не справляются. А в перспективе, я уверен, что именно эта система человеческих отношений будет работать. Когда - не знаю. Наша задача сделать какой-то шаг в эту сторону.

Конечно, само построение этого проекта, когда денег мало (а когда начинали - денег вообще не было), а есть две основные площадки - это уже самоорганизация. И когда в самом начале мы обсуждали тут, в Одессе, с теми, кто проявил инициативу, и с международными художниками в электронном режиме - это был вопрос о самоорганизации. Как только приходила заявка от хорошего известного художника, которая начиналась вопросом об условиях приема, о гонорарах, мы сразу отвечали, не зависимо от работы: Ваша работа не подходит к концепции нашего проекта. Потому что это проект, где участник, художник должен делать шаг на встречу.

Я не согласен, когда Коля Ридный пишет “Нулевой бюджет”. Не бывает нулевого бюджета. Даже стоимость печати этой бумажки - уже не нулевой бюджет. И уж конечно для такого события, с таким количеством площадок, художников - это нереально.

Вот Дан Перйовши - он нам подходит, но он сказал, что не сможет приехать, если мы не сможем оплатить билет хотя бы в одну сторону, и устроить пожить где-то. Это минимум. А больше ничего не надо. Мне больше всего понравилось, когда он написал: “Я понимаю, ребята, у вас проблемы, я привезу мелки с собой”. И в скобках  стоимость мелков. И он привез мелки с собой.

К.Б.: Таким чином ви самі потрапляєте в пастку нульового бюджету. Бо, з одного боку, не існує нульових бюджетів і всім нам - працівникам культури - треба їсти. З другого, питання про гонорар для тебе обнуляло заявку.

М.Р.: Сейчас, подожди. Я говорю не о нулевом бюджете, я говорю о самоограничении для такого типа проектов в достаточно глухой дыре, какой сейчас без всякого сомнения является Одесса. Сравни другие города, там есть ЕрмиловЦентр, Изоляция.

Для Одессы это своеобразная инициация после периода демонстративного андеграунда, как “Анти-рейдеры” Гусева на Староконном рынке или галерея “Окно”, где открылась выставка Дульфана. А андеграунд мне кажется неправильным. Сейчас это неконструктивно. Потому что это в лучшем случае хоть какая-то отчаянная форма самореализации, но она не считывается. А я хочу, чтоб она считывалась.

К.Б.: А зчиталась?

М.Р.: Конечно. Сама форма раздражения! Когда на выставку приходит зритель и раздражается, я говорю: “Очень хорошо!” Потому что гнев, раздражение - это все эстетические реакции. Хуже всего, когда нет никакой реакции. Неприход местной художественной среды (это даже бойкотом нельзя назвать) - да никогда они не приходили на дискуссии. Действительно, 1990е годы - это была какая-то форма самоуправления, беседы разговоры. Точно на таком же уровне, как сейчас. На самом деле, мы дико ругались с тем же Ройтбурдом, вырабатывали какое-то решение и приводили его в жизнь с помощью интриг. В гораздо меньшей степени этот проект авторитарен, чем то, что мы делали тогда.

Гораздо больше меня беспокоит другое. Когда молодая девушка, которую директор МСИО нанял за небольшие деньги “делать пиар”, прислала мне пресс-релиз, я не поленился и написал ответ на страничку: по пунктам, от орфографических ошибок и до того, что мы не занимаемся “высоким искусством”, это понятие эпохи классицизма. Она написала обиженный пост в фейсбуке. А что я сделал? Я просто написал ей что “карова” пишется через букву “О” да и все.

Для одной из газет я написал, что мы не рассчитываем, не приглашаем большинство одесситов на выставку. Знаем, что это невозможно. Мы пока еще к сожалению обращаемся к меньшинству.

К.Б.: Свідомо звертаючись до меншості, чи не суперечиш ти сам собі, говорячи, що якась частина сучасного мистецтва герметизується і говорить сама до себе? Звісно, пишеться не “кАрова”, а “кОрова”, тільки уже навіть не більшість, а й навіть та меншість не просто не знає цього, а й не розуміє в принципі цінність правопису і орфографії. Розрив між мовою сучасного мистецтва, яка продовжує просувати те, що ми “дріжджі суспільства”, і суспільством, навіть найвишуканішими його колами, яке про це не підозрює, - занадто великий. Люди в принципі не розуміють, для чого сьогодні писати правильно, а тут ти зі своєю коровою. Яка різниця, як її писати? Головне, щоб давала молоко. І м’ясо.

М.Р.: Для этого тоже есть афоризм Козьмы Пруткова: “Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою”. Принцип, которого я придерживаюсь: чем бы ты ни занимался - учительствованием в школе, современным ли, традиционным ли искусством, - ты должен делать хорошо свое дело. Делая хорошо свое дело, ты должен рассчитывать на человека, который может в принципе это понять. Должен идти ему на встречу.

Поэтому я требую прозрачного языка от художников, от группы РЭП, например. Поэтому я говорю, что особенно в наше время, когда есть еще возможность свободы, герметизация - в том числе художественного языка - не конструктивна. Она конструктивна, когда вокруг полный мрак и тоталитарность. Вот тогда единственный выход - это закрыться и спрятаться. Сейчас, пока этой ситуации нет, мы должны по возможности делать шаги  на встречу реципиенту, потому что без него, без зрителя не существует искусства.

К.Б.: Так, але ж як?

М.Р.: (гомерический смех) Как! Я не знаю.. Я не знаю!!

К.Б.: Але ж цей розрив уже такий великий між тобою і навіть тими, хто вже прийшов на твою виставку, кого туди щось привело. І він прийшов - а тут кОрова. І він так: Блін, ну шо ви зі своєю кОровою? Тут життя навколо!

М.Р.: Смотри, тут будет 4 экскурсии, а во время часовой экскурсии я могу многое если не объяснить, то подтолкнуть к пониманию и сопереживанию. Я человеку помогу, он же смотрит и не видит. Чтоб он на мгновение увидел. Важен сам принцип, а как я буду вести – зависит от зрителя. Я в Еврейском музее вожу экскурсии без конспекта. Со студентами часто играю в такую игру: прошу записать на бумажке названия трех экспонатов. И тогда мы определяем начало - середину - конец экскурсии. А я прошу: вы следите, чтобы связь не прерывалась. И тогда возникает целостность из казалось бы совсем бессвязных вещей.

Так и здесь. Конечно, я подготовлюсь, я еще не подготовился.

К.Б.: На чому будується твоя головна лінія між двома просторами основного проекту - МСМО на Французькому бульварі і на Бєлінського? Вони мають свої окремі наративи і вибудовують між собою щось на кшталт вісімки. Хоча одна моя знайома так це сформулювала: “Чого туди (на Французький бульвар) ходити, там же сам живопис!”

М.Р.: Вот ты практически уже все и сказала. (смеется)

На панельной дискуссии прозвучало слово “правильное” искусство, правильный механизм. Вот часть на Белинского ближе к этой парадигме “правильного современного искусства” или как сказал Никита Кадан. Да он так и сказал. А там, на Французском бульваре - одесское искусство, веселое. И переизбыток живописи как медиальная доминанта.

Если говорить лично обо мне, то я люблю живопись. И, пожалуй, мало какие медиа способны на то, на что способна живопись. А Кульчицкий со мной категорически не согласен, и это была серьезная борьба, где мы достигли определенного компромисса. Я настоял на том, чтобы основной массив в центре был отдан живописи, той живописи, которую я хотел взять. Мне, например, Александр Анатольевич Ройтбурд, интриган и контрреволюционер, говорил: “А чего ты не хочешь зайти к Чичкану?” “А чего я должен заходить к Чичкану? Мне это не интересно. И к Савадову какого фига мне заходить. Вот Мамсиков именно в таком контексте мне, например, подходит. Так же как и ты, в носочках, рядом с волхвами. Так же как и Тистол, и Цаголов”.

Так что вот такая доминанта с хорошей живописью, которая обращается к тематике революции и самоуправления не менее интересно, чем, скажем, проект группы Р.Э.П. “Патриотизм”. Или инсталляция Кульчицкого. Кроме того, для неискушенного зрителя проще входить в проблематику через проект на Французском бульваре. Я сначала подведу зрителя к достаточно прозрачному языку Цаголовских работ. А потом уже начну развивать эту проблематику на более сложных для восприятия медиальных вещах.

А звучание медиальных работ - Романа Михайлова “Синяя доминанта” с подсчетом голосов за Януковича, Ройтбурд с “Видеопортретом Эдуарда Гурвица”, живописный энвайронмент львовян (Арина Радионова, Владимир Бет, Алина Тарасенко “Ремонт”) придает живописи дополнительные коннотации, некую стереоскопичность, не свойственную, собственно говоря, самой живописи. И это перекидывало бы мостик к экспозиции на Белинского, где нет вообще ни одной живописной работы, кроме “Натурального обмена” Стаса Жалобнюка, если это вообще можно назвать живописью.

Вот я уже как экскурсовод и начинаю выстраивать экскурсию.

Галерея “Желтые великаны” в подвале Художественного музея [третья площадка основного проекта], конечно, немного проваливается, потому что далеко… Один из контекстов, которые я очень хотел именно в “Желтые великаны” - это такое опускание в подвал современного искусства как компромисс. С одной стороны, “Да, мы понимаем, это современное искусство”, - говорил на открытии директор музея Абрамов. С другой стороны, там оно в подвале и сидит.

Зачем мне музей? Есть в Одессе несколько раздробленных небольших институций, которые либо от части имеют отношение к современному искусству, либо манифестируют его. И они ж все конкуренты - это неизбежно, в Киеве то же самое. Но с этим надо как-то бороться. И мы этим проектом боремся. Мы пытаемся их консолидировать.

Там в “Желтых великанах” я показываю андеграунд - харьковские квартирники, Староконный рынок Гусева, до сих пор совершенно андеграундного Рому Громова и активного и самого талантливого члена “Чайной фабрики” Машу Гончар, которую выгнали даже из “Чайной фабрики”. И такое очень одесское, глубоко андеграундное разношерстье - Дмитрий Дульфан и Саша Шевчук. Мне было очень интересно поставить рядом одесские и харьковские движухи - по два щита, одинаковые форматы - и сравнить.

Вот я уже и экскурсию построил с тобой вместе.

К.Б.: Повертаючись на Бєлінського у простір “правильного” мистецтва, а він чудово читається саме як “правильне” мистецтво, мені в ньому бачиться певний іронічний жест куратора, який збирає разом дуже добре критичне мистецтво, але таке, яке зчитується за секунду. Перед жодною роботою не хочеться постояти. Хіба за винятком Перьйовши. Як взаємодіяти з мистецтвом, яке перетворюється на плакат? Це не докір плакату, але все-таки в нього інша ціль.

М.Р.: У нас в Одессе такого “правильного” совсем нет. Но есть Музей современного искусства Одессы. Это такая завлекушка. Это же известные художники, в узком кругу, пускай, но к этому городу проявили интерес известные художники, предложили свои работы. Я бы хотел, чтобы после этого проекта Кульчицкому отдали хотя бы второй этаж музея на Белинского, чтобы он мог там спокойно не микро-проекты делать, но правильное и легко считываемое, но для Одессы до сих пор совершенное дикое искусство. Это тоже одна из задач. И могу себе иронизировать, но камешек брошен и круги пошли. Я думаю, это будет интересно студентам. Даже если это будет для 10-ти, а если для 50-ти…

К.Б.: Бачу небезпеку. Знаєш, яку? Коли ставиться мета “підтягнути всіх отстающіх”, автоматично відсікаються всі верхівки. От коли ти, як Тістол з лампою, будеш займатись просвітництвом - а це, безперечно, треба, тому що в Україні дедалі більше існує мистецтва без аудиторії, - верхівки відсікатимуться і поле ставатиме дедалі середнішим.

М.Р.: Я вернусь к любимому Писареву, который был против народничества. Давайте рассчитывать не на эту массу людей, которые хотят, но сами не знают чего, не на человекообразные растения, а на мыслящий пролетариат. Его не так уж мало такого, который хотя бы ощущает потребность. Поэтому это для меньшинства, которое ощущает дефицит, чтоб не просто сфоткаться на фоне какой-то экзотики, а задуматься: а что это такое, зачем это. Есть такие люди, и на них я ориентируюсь. Если говорить о верхушках, о художественной среде, мы же живем здесь, а делаем вещи, которые рассчитаны на аудиторию далеко за пределами нашей страны. С одной стороны, это неизбежно, с другой стороны, - нехорошо. С одной стороны, мы не должны опускаться до народных интересов, а, с другой стороны, не отталкивать тянущуюся руку. Даже поднагнуться до определенного предела. Это старая проблема, которая в основном не решается. Но хотя бы иметь в виду эту проблему для меня очень важно.

Вспомню тут случай из жизни. Выставка 1989 года, это еще до современного искусства, - “После модернизма -2”. Ройтбурд, Рябченко-старший, Лыков и Некрасов. Такой махровый транс-авангард, с трудом принятый. Первый случай, когда я чуть не вылетел из музея. Мы обменивались с Ройтбурдом полемическими статьями, а газеты это печатали. Ройтбурд - “Уйдите с нашего поля” (кураторам). И я, публично, в той же газете - “О поле, кто тебя усеял” и тд. Ройтбурд говорит: “ Массовости нет”. Я говорю: “Давай на финал я сделаю так, что будет битком набито. Но просьба - не обижайся. Сделаю тебе массовость, честно и не лукавя”. И написал статью “Что бы написал Зощенко, придя на выставку “После модернизма-2”. Я очень люблю Зощенко, а они не любят. А я как раз в Репинке учился с Дмитрием Гутовым, Константином Бохоровым - хорошая компания. И я эту статью сдал как курсовую по критике, и радикальный тогда еще коммунист Гутов был просто в восторге. А наши художники обиделись смертельно. Очевидно, в их представлении искусствовед Рашковецкий должен был одеть строгий костюм с краваткой и объяснять народу непонятными словами, что такое трансавангард. А я написал такую статью, что на закрытии выставки яблоку негде было упасть. Люди пришли повеселиться. И когда делался сборник “Портфолио” 1999 года, Ройтбурд был категорически против включать в него эту мою статью. Позже я опубликовал ее в “Музейному провулку” с предисловием “Зритель - тоже человек”. И дал программу телевидения из того номера “Вечерней Одессы”, где она публиковалось. Напомнил о времени, о внехудожественном контексте, в котором жили люди.

Можно, конечно, отсюда свалить. Или стать международным художником, но международный художник же интересен только когда - как Михайлова - его не отдерешь от корней. И Кадана не отдерешь. Вот приблизительно так.

Фото - Костянтин Стрілець.




Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676