Ситуация, когда все троллят всех

kadygrob v Владимир Кадыгроб – представитель нового поколения культурных менеджеров. Его первое появление на профессиональной сцене состоялось в рамках краткосрочного сотрудничества с некогда активным фондом "Эйдос". Дальнейшая активность Кадыгроба была связана с основанной совместно с Катериной Тейлор номадической институцией с красноречивым названием и поначалу довольно размытой программой – Kadygrob & Taylor art projects.

В прошлом году, и без того насыщенном громкими художественными событиями, Кадыгроб и Тейлор реализовали несколько заметных проектов, главным из которых был первый фестиваль современной скульптуры Kyiv Sculpture Project в Новом ботаническом саду. Одной из важнейших особенностей фестиваля стала успешная попытка объединить усилия городской власти, группы спонсоров-меценатов и международных специалистов в области скульптуры для создания крупного мероприятия, интересного самой широкой аудитории. Идея внедрения современного искусства в публичное пространство близка Владимиру Кадыгробу и в других его проектах. Так, еще в 2009-2010 годах он организовал серию выставок под эгидой pop-up galleries, объединенных общей идеей экспонирования работ украинских художников в неконвенциональных пространствах. Первые подобные спорадические события запомнились отдельными интересными решениями, какой была, например, интервенция Владимира Кузнецова в "хлебный" гастроном на ул. Артема. В 2012 году Кадыгроб возобновил практику внегалерейных выставок, но уже связав их с определенной миссией и грамотно разработанной веб-платформой. 

Мы поговорили с Владимиром об особенностях внутренней и внешней коммуникации киевской художественной среды, а также о необходимости критики и обратной ее стороне.

Ольга Балашова: Публичность и открытость, с одной стороны, ‒ это такая примета эпохи социальных сетей, с другой – важнейший инструмент в построении сообщества на каких-то новых принципах в контексте той социальной реальности, в которой мы находимся. О ее границах и хотелось бы поговорить. Потому что когда ты выносишь что-то в публичное поле – выставка, проект, текст – на это заявление всегда будет позитивная и негативная реакция, а так как голос и пространство для высказывания имеет каждый, то теперь для того, чтобы тебя услышали, важно крикнуть громче. А это означает, что никто не собирается сдерживать себя в выражениях. Мы еще не научились существовать, сосуществовать в этом пространстве, не выработаны элементарные нормы и правила поведения и, похоже, никто не собирается их вырабатывать. 

И это порождает, как правило, две реакции – с одной стороны, какую-то превентивную боязнь критики, потому что все мы боимся услышать что-нибудь негативное о себе или о том, что мы делаем, создаем. Эта критика порой настолько нас травмирует, что мы воспринимаем ее слишком лично. Но, с другой стороны, без критики и адекватной реакции на неё, без работы над ошибками, без способности различить в ней справедливые моменты невозможен диалог и какое-либо дальнейшее продвижение в культурном поле, а значит – и развитие.

Владимир Кадыгроб: Критика – это необходимость. Это зеркало для организаторов, которое позволяет увидеть далеко не всё, но очень многое для того, чтобы осознанно двигаться дальше.

Ты озвучила множество тезисов и проблем. Я для себя выделяю тут две плоскости. На любой резонансный проект есть две реакции: общественный и профессиональный диалог. Они, безусловно, связаны, но отличаются различными подходами. Профессионалы берут на себя ответственность за свои действия, у них присутствует связь заявленной миссии с действиями и критическое отношение к себе.

Если критики или представители профессиональной среды позволяют себе переходить на личности, допускают оскорбления, поверхностное мышление или просто элементарно забывают проверять факты, тогда они встретят соответствующую реакцию, например, полное игнорирование. Но если это грамотная и качественная критика, с пониманием проблемы и контекста, то к ней, безусловно, следует прислушаться. У нас есть проблемы и с первым, и со вторым. Я очень жду появления профессионального критического поля. Это жизненно необходимый элемент гармоничного развития культуры и искусства. Первым проектом K&T, который смог вызвать серьезную дискуссию в серии публикаций, был наш последний "Проект" с Ладой Наконечной и Никитой Каданом. Была целая серия публикаций.

О. Б.: Хвалили?

В. К.: По-разному. Где-то были высказаны очень важные вещи, на которые я не обращал внимания, но обязательно теперь буду учитывать в дальнейшей практике. Иные были менее интересными или неконструктивными. А, например, KSP – гораздо более масштабный проект – профессиональная среда проигнорировала. Возможно, это связано с личностями художников.

О. Б.: А мне кажется, в большей степени это связано с темой и её художественным решением. У Лады с Никитой тема была более проблемной, когда зрителю-читателю и самому себе можно адресовать гораздо больше вопросов, чем лежит на поверхности. Причем как чисто художественных, так и общесоциальных. Как практикующий критик могу тебе сказать, что КSP был для меня очень гладким, там всё было на своем месте, всё понятно, грамотно и красиво. Но необходимую мне для критики искру там не было из чего высечь. Когда я прихожу на выставку, что-то должно произойти между мной и этими работами, во мне должно что-то измениться от встречи с ними. И если у меня возникает желание понять, что это за изменения – тогда и возникает текст. Проблема в том, что это желание совершенно невозможно симулировать.

В. К.: У нас возникает вторая проблема профессионального поля. Оно не заходит на территорию общественного или заходит как-то очень специфично, так, что нет никакой возможности построить диалог – это всегда игра в одни ворота. Получается, что влияние вроде как манифестируется, но на что мы влияем – непонятно. Мне это напоминает один сюжет из South Park, когда у одного из героев гномы воровали трусы, он всем об этом рассказывал, но никто ему не верил. Когда он наконец подкараулил гномов и спросил, зачем они это делают, они ответили:
1. Мы крадем трусы.
2. …?
3. Мы их коллекционируем.

Так и у нас. Все что-то делают, увлеченно чем-то занимаются, а зачем? Какой пункт 2? Создается ощущение, что наша профессиональная среда как будто существует сама для себя. Есть множество групп по интересам, которые собираются и обсуждают какие-то свои внутренние вопросы и ничего из того, что выходит за пределы их заинтересованности, вообще не имеет шанса попасть в их поле зрения. В итоге имеем группы по интересам, но нет сообщества.

Знаешь, на моей памяти был только один человек, который действительно умел создавать вокруг своей институции сообщество. Это Людмила Березницкая.

О. Б.: Да, у Людмилы Ивановны и правда есть уникальный дар чувствовать людей. Все, кто имел счастье быть с ней знакомым лично, уже только по этому признаку представляют собой особое сообщество.

В. К.: Я только сейчас начинаю понимать, насколько это важно. Пусть это пример отчасти из коммерческого поля, но вокруг Людмилы Ивановны действительно всегда было некое сообщество людей, для которых было важно искусство, но по самым разным причинам. Внутри него всё время происходила ротация: одни только начинали интересоваться процессом, другие участвовали в его создании, все они пытались задавать вопросы и искать на них ответы с помощью искусства, обсуждать эти вопросы между собой и т.д. И это сообщество не состояло исключительно из людей, которые могут покупать искусство, у них был разный бэкграунд, но они были интересны друг другу. И вот эту функцию сейчас никто не выполняет. Место вакантно. Ни одна из существующих сегодня галерей так и не смогла этого сделать.

О. Б.: Наверное, потому что в них нет такого же харизматичного лидера.

В. К.: Да, но и обстоятельства поменялись, художественная практика не ограничивается только галерейным движением. Появились общественные организации, которые также не выполняют эту функцию. Хотя работать с общественным мнением и правильно расставлять акценты – основная их задача. Они озвучивают проблемы, например, о том, что у нас нет достойных молодых художников, но не работают с этими проблемами. Или работают, но малопродуктивно. Получается, что интерес к сфере искусства стихийно увеличивается как к чему-то модному, но профессионально и последовательно никто не работает с этим интересом, никто не направляет его в профессиональную плоскость. Так, общественный интерес предоставлен сам себе и это создает предпосылки для различных спекуляций.

О. Б.: И тогда в игру вступают разные шарлатаны от искусства, производители красивых картинок или отдельные очень активные в медийном поле персонажи. И получается, что различные группировки нашего художественного сообщества заняты либо собой, либо борьбой друг с другом, а до общества, для которого они должны якобы работать, им вообще нет никакого дела, или дело есть, но в какую-то десятую очередь. Это проблема.

В. К.: Да, и у проблемы есть конкретные системные причины. Одна из них – категоричность. Почему этой категоричности совершенно нет у международных экспертов даже в отношении к нам, со всеми нашими ошибками и неопытностью? И почему мы так категоричны друг к другу? Откуда это? Почему институции, которые говорят, что они созданы для решения каких-то конкретных проблем общества, где они функционируют, и люди, создающие искусство, которое должно на что-то или на кого-то влиять – не способны слышать друг друга? Притом, что мы, по сути, еще ничего не знаем, мы сами всё еще профессионально юные и неопытные, вне зависимости от паспортного возраста, как мы можем быть столь категоричными?

О. Б.: Потому что только юные и могут быть категоричными.

В. К.: Зрелые люди, профессионалы берут на себя ответственность. А наша профессиональная среда больше напоминает детский сад, где дети никак не могут поделить игрушки.

О. Б.: Я думаю, что действительно очень важно настроить сейчас диалог между всеми агентами. Потому что вся эта категоричность, закрытость и невозможность оценить свои слова и действия возникает от одной глобальной проблемы: замкнутости отечественной художественной системы. Эта ситуация родом из 90-х и другого способа функционирования этой системы. Так что не зря мы вспомнили Людмилу Ивановну. Тогда замкнутость сообщества была оправдана, условия того пространства были таковы, что художественная среда действительно должна была быть автономной просто для того, чтобы выжить и противостоять хаосу лихих 90-х. В публичное пространство какие-либо конфликты выходили редко, потому что сообщество было маленьким, все друг друга знали и предпочитали все неурядицы разрешать (или усугублять) при личном контакте.

Теперь эта система расширилась и претерпела целый ряд существенных изменений, но поведенческие модели остались те же. Мы пока что не научились действовать исходя из новых обстоятельств.

В. К.: Мы все являемся частью каких-то сообществ, которые в итоге сливаются в общество. В нем существует множество общих для всех проблем, и киевское художественное сообщество не исключение. По большому счёту, у всех одна и та же проблема – потеря функции или её имитация.

О. Б.: Не существует общего понимания этой функции. Каждый агент, присутствующий в системе, понимает и мыслит её по-своему, вписывая в свою систему координат. Выходит, это не потеря функции, это потеря общего видения этой функции.

В. К.: Да, и при этом есть ещё некая фасадность мышления. И меня это поражает, потому что искусство тем и прекрасно, что предполагает развитие когнитивных навыков и критического отношения к себе. Какой смысл работать с искусством, если ты продолжаешь мыслить фасадно, видишь только то, что лежит на поверхности, и не умеешь совершить анализ не в два, а, например, в три действия? В этом смысле для меня категоричность мышления участников художественного процесса приравнивается к тому, что у нас министр экологии может ездить на машине Rolls-Royce, не самой экологичной.

О. Б.: Мне кажется, категоричность, о которой ты говоришь, выплывает из неспособности и нежелания слышать другого, видеть в другой точке зрения некое рациональное зерно. Критика, которая может возникнуть в этом поле, – это вещь в себе. Она воспринимается только теми, кто, в общем-то, её разделяет.

В. К.: Это очень легко решается ответственностью. Если у тебя как профессионала или у институции есть миссия, то о ней следует помнить при любом акте коммуникации. Но мы сейчас наблюдаем только неспособность смотреть на проблему через понятие общего. Нет понимания ситуации в широком смысле.

К примеру, мы сделали выставку Лады и Никиты "Проект", за которой последовал ряд комментариев от представителей профессиональной среды, в том числе на их страничках в социальных сетях. Некоторые из них были направлены на формат взаимодействия мецената этого проекта – Михаила Кавицкого (основателя торговой сети Helen Marlen Group) и художников. И эти высказывания имели характер таких ярлыков.

О. Б.: Нет, я не согласна. Все-таки это были именно вопросы в виде актов публичной манифестации.

В. К.: Не только вопросы. Лариса Венедиктова написала довольно смешной блог с утверждениями, которые ничего, кроме улыбки, вызвать не могут. Это было личное мнение, вынесенное в публичное поле. Но зачем и с какой целью это было сделано – непонятно. Когда это происходит на страничках в фейсбуке – ок. Но когда это публикуется в общественном медиа, тут должна включаться ответственность перед аудиторией и средой, если ты профессионал, конечно. Это скорее такой способ самоутверждения, снятия напряжения, исходящего из личных стереотипов, переживаний или обид, что не имеет ничего общего с профессией критика. Так же, как и личная карьерная или корпоративная ангажированность.

Сейчас мы имеем ситуацию, когда все троллят всех. Кто от этого выигрывает? Никто.

В нашей ситуации взгляд, который сформировала среда на художников и на "Проект", в целом был упрекающим. Выставка была посвящена определенной теме: реалиям постсоветского города, его визуальному облику, отношению к публичному. Но вместо того, чтобы говорить об этой теме или разбирать работу всех причастных к проекту (художников, организаторов), придумывается история про какие-то несуществующие отношения между художником и меценатом, и на этом выстраивается вся критика. И у людей, которые точно так же не владеют этим вопросом, которые всё это читают, возникает определенный фокус зрения. И этот образ муссируется как передовой.

О. Б.: А как было на самом деле?

В. К.: Во-первых, выставку мы планировали очень давно. Концепция сложилась к концу 2011 года, и я говорил о ней, о её идее с очень разными людьми, но заинтересовался идеей только Михаил. Это было еще до премии в ПАЦ. Так уж получилось, что эти два художника нам интересны и тема, с которой они работают, показалась нам важной. Михаил тогда еще не знал ребят и заинтересовался именно темой. Он переживает за Киев, наблюдая, как город меняется. У него есть свой взгляд на проблему, обеспеченный его опытом, и при этом он открыт к диалогу.

О. Б.: Какой его действительный интерес? Он коллекционер? Меценат? Для него это способ сделать свою жизнь интересной или что ещё?

В. К.: Он коллекционер. Но при такой мотивации намного проще прийти в галерею или к художнику и купить то, что тебе нравится. В нашем случае скорее был интерес и желание быть причастным к процессу.

У нас было две встречи с Ладой и Никитой. Они рассказали о том, что хотят сделать, Михаилу понравилась идея, и он захотел её поддержать. Это было в начале 2012 года. Понимаешь, в отличие от представителей профессиональной среды, и это очень важно понять, ‒ не все люди живут этими событиями. Они не думают о них с утра до вечера, не вникают в нюансы институциональных и межличностных отношений. Они видят ситуацию и относятся к ней исходя из своего опыта.

У нас не существует культуры коллекционирования, меценатства. Там, где эта культура есть, всё происходит очень естественно, ни у кого не возникает вопросов или подозрений в извлечении выгоды. Мы только становимся на этот путь, и в этом направлении сейчас двигается НХМУ и Арсенал. Это нормальная мировая практика, когда люди поддерживают университеты, в которых учились, строят новые корпуса или учреждают какие-то премии за достижения в некой области. Они делают это не из-за выгоды, но потому, что таким образом они могут утвердить ценности, которые они разделяют.

О. Б.: По большому счету, благодаря такой поддержке функционирует довольно значительная часть западной культурной индустрии. Но получается, что вместо того, чтобы сотрудничать и взаимодействовать с этими людьми, готовыми поверить и разделить наши ценности, мы их наоборот отталкиваем своей агрессивностью.

В. К.: Да. Хотя задание любой культурной институции – активно взаимодействовать с людьми. Уметь налаживать диалог. Речь даже не о тех, кто имеет финансовые ресурсы. Это могут быть волонтёры или просто зрители. С ними всеми нужно уметь разговаривать, для начала просто без агрессии к их непониманию. Но наша профсреда создает такой фон, от которого хочется держаться подальше. И это отнюдь не показатель ответственности. Это не показатель взрослого поведения.

О. Б.: А что произошло с Михаилом? Он разочарован такой реакцией на проект, он больше не будет поддерживать подобные события?

В. К.: А как ты думаешь? Хочется иметь дело с такой средой? Мне – нет. Ему, я думаю, тоже не очень. Потому что есть много разных других способов реализовать свой интерес в искусстве. Зачем иметь отношение к сообществу, в котором люди элементарно не могут найти общий язык друг с другом.

И это серьезная проблема художественного сообщества в Киеве – оно отталкивает вместо того, чтобы вести диалог, образовывать, вовлекать. Если деятели культуры заявляют, что искусство может что-то менять, то проявление подобной агрессии равносильно признанию собственной несостоятельности, или, что еще хуже, несостоятельности всей этой сферы. Потому что брать сегодня на себя ответственность – это значит понимать, что мы живём в постсоветском государстве, где нет тех меценатов, которые бы всех устроили; где нет той системы государственной поддержки, которую нам всем хотелось бы иметь; нет тех зрителей, которые есть где-то. Нам всё это только предстоит создать. И если ты хочешь участвовать в этом процессе и что-то менять, будь добр, учись слушать, уважать чужое мнение и доносить свое.

О. Б.: Ты, безусловно, прав, но меня вот что ещё интересует. Как при этом соблюсти баланс лояльности и открытости. Когда важные идеи, которые не всегда удобны и имеют положительные для всех коннотации, проговариваются, а не замалчиваются. Возможно, взрослое поведение включает также и адекватную реакцию на критику? Когда критикуемые не реагируют на неё "хлопаньем дверью" о лицо оппонента, а способны вступить в диалог, предполагая право другого на свой взгляд на вещи? При этом я понимаю, что критика, озвученная лояльно, не достаточно прозрачно и четко, кастрирована, она не способна быть влиятельной.

В. К.: Никто об этом и не говорит, безусловно, она должна быть хлесткой, интересной и представлять определённую позицию, должна быть достаточно глубокой, с пониманием особенностей процесса, но с уважением. Но это не должно быть… эгоистично, что ли. Субъективно – да, но эгоистично – нет. У нас часто у критиков вообще отсутствует желание понять того, кого они критикуют. Комментаторы все-таки не главные.

О. Б.: Комментаторы главные!

В. К.: (смеётся)

О. Б.: Зритель ведь тоже комментатор.

В. К.: Вот и я думаю, кто главный? А никто не главный. Главное – процесс.

Если ты признаешь, что искусство может что-либо менять: человека, ситуацию, место, общество. Если оно может влиять. И если ты действительно в это веришь, и это не симуляция, то это значит, что ты должен помнить об этом, когда ты общаешься с человеком, который выказывает заинтересованность в твоей сфере, и ты допускаешь, что он может измениться. Причём измениться настолько, что станет разделять общие для этого поля ценности. Ты не можешь просто вешать на человека ярлык: "он такой".

О. Б.: Я помню, как на тебе еще висел большой такой ярлык…

В. К.: Я знаю. И я изменился благодаря искусству.

Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676