Путь художника

© Bottega Galleryshcherbenko-maryna Этот год, и в частности последние его месяцы, выдался щедрым на всевозможные награды и знаки отличия в области искусства. Вслед за премиями украинским скульпторам и чествованию сделавших свой вклад в искусство участников Arsenale, в конце ноября – начале декабря были оглашены победители конкурса МУХі и Future Generation Art Prize. А обладательница еще одной награды – Премии Малевича – станет известна уже совсем скоро. Прежде чем подвести "призовые" итоги уходящего года, показалось важным выяснить, какие цели преследуют и каких результатов ожидают люди, инициирующие подобные конкурсно-премиальные проекты. В частности, проект МУХі, в названии которого уже заложена его целевая группа. 

О меняющихся механизмах конкурса, плюсах и минусах проекта в этом году, а также о будущем МУХі я поговорила с его основательницей и куратором Мариной Щербенко.

Лизавета Герман: Так совпало, что за довольно короткий срок в Украине вручается сразу несколько премий в области искусства. После завершения конкурса МУХі и оглашения его результатов мне показалось важным озвучить и проговорить некоторые важные, в том числе проблематичные или спорные, моменты в разговоре с Вами как основательницей конкурса. Первый вопрос традиционный – как Вы оцениваете результаты конкурса? Я имею в виду не столько финальный выбор победителей, сколько тот уровень или, скорее, формат, в котором МУХі – как конкурс и как выставка – прошли в этот раз, на четвертом году своего существования.

Марина Щербенко: Да, проект МУХі состоялся в этом году уже в четвертый раз. Это живой проект, который меняется из года в год. Меняется он в зависимости от ситуации. Ведь меняется наша художественная среда, и нам, соответственно, приходится быть гибкими и вносить какие-то коррективы и изменения в сам проект. И, конечно же, этот проект является, в том числе, определенным исследованием, так как каждый раз есть совершенно новая реакция на то, что мы сделали. В первый год это был проект, абсолютно отличный от того, что мы сделали в 2012 году. Это была небольшая выставка в самой галереи, где кроме меня как куратора и эксперта-организатора, а также команды галереи, в общем-то, не были задействованы никто из ключевых фигур. Сложился проект очень естественно. Наша площадка, Боттега Галерея, работает активно, и всегда есть художники, которые заинтересованы в в том, чтобы принимать участие в ее жизни, и приносят свои проекты. Это постоянный процесс, который не закончился с появлением конкурса, а только приобрел более организованную форму. После проведения первой выставки МУХі стало ясно, что нужно дальше развиваться, что есть отклик, и что результат может быть более качественным, если этот проект приобретет другие масштабы. В 2010 году я пригласила в проект экспертную комиссию, а сама выставка переместилась в пространство Института проблем современного искусства. Уже тогда из выставки молодых художников с моим кураторством проект вырос в конкурс. Таким образом, выставка перестала быть самоцелью. Главным в проекте стал конкурс.

Конкурс начинается с формирования шорт-листа. И художник в первую очередь стремится попасть в шорт-лист. Еще до того, как мы выбрали трех финалистов, я провела целый ряд небольших интервью и проанализировала, что говорят сами художники. Удивительно, что, не смотря на то, что есть премия, и, конечно же, художник заинтересован в ее получении, основным для всех участников было получение признания, а не финансового вознаграждения. Признания в нашей среде, в среде экспертов. И возможность благодаря этому признанию показать свой уровень, проявив себя. Ну и, конечно же, есть этот азарт – быть лучше.

Л. Г.: Вы сказали, что конкурс каждый год несколько меняется, и Вы пытаетесь быть гибкими и реагировать на изменения. А что есть индикатором изменений, на что Вы ориентируетесь?

М. Щ.: Во-первых, ни один конкурс не проходит без каких-то шероховатостей, каких-то ошибок, без влияния человеческого фактора на рабочий процесс и конечный результат. И поэтому мы вынуждены принимать решения об изменениях. Сейчас это делаю уже не только я, есть эксперты – люди, которые заинтересованы в высоком уровне этого проекта. С которыми можно принимать решение не только в отборе участников, а и о том, как, например, будет проходить церемония награждения.

Кроме этого на конкурс влияет партнерство. Сегодня у проекта есть два основных партнера – это Институт проблем современного искусства и Voronov Art Foundation. Соответственно в 2011 году в экспертный совет вошел еще один участник – Евгений Карась, представитель Фонда. Интересно наблюдать, как изменения в проекте, связанные с появлением новых партнеров, влияют на результат конкурса. К примеру, в прошлом году Voronov Art Foundation как партнер вошла в проект в тот момент, когда уже был отобран шорт-лист. Это говорит о том, что денежная часть премии не была для художников основным мотивом подачи заявок. Важно было попасть в сам проект. В этом году художники, подавая заявки, уже знали, что победителей ждет денежная часть премии, и это было для всех приятным фактором.

Л. Г.: Начиная конкурс, каким Вы видели его место в Вашей основной деятельности, Боттега Галерее, к которому теперь еще добавился Щербенко Арт Центр? Какое место конкурс занимал в этой на тот момент уже сложившейся структуре?

М. Щ.: Это совершенно независимый проект, который может существовать без этих институций. Понятно, что их ресурсы помогают, поскольку я остаюсь связующим звеном. Но если, к примеру, этот проект передать другому организатору, он точно также сможет работать.

Л. Г.: Вы работаете как галерист с кем-то из художников, участвовавших ранее в конкурсах? Было ли у Вас изначально намерение работать дальше с победителями?

М. Щ.: Можно проследить по прошлым годам, что я не работаю со всеми художниками, которые попадают в шорт-лист, и далеко не с каждым финалистом. Если говорить о выставке в рамках конкурса, то я как куратор работала на и с теми художниками, которых я как эксперт конкурса не отбирала в свой шорт лист, и работала со всеми очень объективно.

Л. Г.: Насколько я поняла по комментариям на церемонии, совет работал таким образом, что каждый из его участников, отдавая свой голос, не знал, кто в итоге войдет в тройку победителей. Как Вы оцениваете такую модель голосования, при которой победителем может стать тот художник, за которого Вы как член жури, например, не голосовали, и с победой которого, возможно, не согласны?

М. Щ.: Так и получается в результате, уже который год. Участники совета знали тройку, система голосования открытая. Есть определенные правила конкурса, и мы не публикуем, кто за кого голосовал. Исключительно потому, чтобы избежать каких-то лишних комментариев и лишней возни вокруг проекта. Эксперты знали тройку финалистов, но не знали места, который каждый займет в ней, – для сохранения интриги. Сегодня есть технологии, которые позволяют всем экспертам не встречаться за круглым столом и не проводить это голосование на листиках. Все эксперты присылают мне свои списки по Интернету. Соответственно, при наложении этих списков составляется таблица, которую члены совета получают после церемонии, а не до нее.

Л. Г.: То есть, нет момента финального обсуждения, когда все эксперты должны прийти к единому мнению и сойтись на общей тройке финалистов?

М. Щ.: Да, в этой системе ни у кого нет возможности повлиять на результат, используя силу голоса или напор. Каждый эксперт остается один на один со своим списком и принимает свое решение. Конкурс в этом плане очень открытый и честный, в нем все участники равны, и результат зависит от того, насколько художник талантлив и смог проявить свои способности.

Л. Г.: Участники предыдущих конкурсов не могут принимать участие в МУХах повторно. Почему Вы поставили такое условие?

М. Щ.: Цель конкурса МУХі – открытие новых имен. Кроме этого, художник с опытом участия является сильнее тех, кто подают заявку впервые. Он уже знает, как работать на площадке, как себя подать. А это бы создавало несправедливые условия для всех участников.

Л. Г.: Допустим, премию PinchukArtCentre много критиковали как раз то, что шорт-лист второго конкурса частично дублировал первый. Но, может, тогда это было своеобразным отражением ситуации. Отсекая в МУХах участников предыдущих лет (а после трех лет существования это уже довольно большое количество художников), четвертая выставка в итоге представляет очень много совершенно новых имен. Что, с одной стороны, очень хорошо – всегда интересно узнать малознакомых авторов. С другой стороны, мое впечатление такое, что работы многих участников выставки – чуть ли не одни из их первых проектов, сделанные еще на студенческом уровне. Но ведь, все-таки, это премия, а премия предполагает некий уровень, она не может быть присуждена за один только проект. Художник может находиться только в начале профессионального развития, на этапе становления, но уже номинируется на премию – на высокое признание, другими словами. Вот это меня смущает.

М. Щ.: Эта премия в данный момент работает не как признание, а скорее как поддержка. Если смотреть на предыдущие годы, конечно, все зависит от художника, от того, как он себя дальше проявит. Мы уже дальше повлиять не можем.

Л. Г.: Я понимаю, что цель конкурса – это поддержка, и в этом его плюс. Но, с другой стороны, есть ведь и другие механизмы и форматы именно поддержки молодых художников: гранты на производство работы, резиденции... Почему именно приз?

М. Щ.: Есть разные институции, с различными правилами. В Премии Малевича мы вообще не видим проектов, и премию дают за определенные заслуги. У всех свои цели. У нас цель – открыть молодые новые имена. И в дальнейшем оказать им поддержку для выхода на арт-сцену. Если смотреть на МУХі 2012, то многие художники уже реализовывали где-то свои проекты. Но не в Киеве. Тот же Самборский делал проекты в Варшаве, и даже принял участие в Берлинской биеналле. А в Киеве его не знают. Для меня как для организатора важен результат. И он заключается в том, как художник реализует себя потом в украинском арт-пространстве, выход в которое осуществляется через Киев. Как бы мы не хотели, но именно киевская сцена самая влиятельная. Тот же Даниил Галкин после победы в МУХах в прошлом году попал в шорт-лист премии PinchukArtCentre. В следующий раз он, возможно, займет в этом конкурсе какое-то место, если подаст заявку. И прекрасно. Но у PinchukArtCentre другие цели. У меня же цель – найти и показать, скажем, такого же Даниила Галкина. В этом году это Евгений Самборский. А в 2010 году это была Зоя Орлова, которая до этого стучалась во все двери, но ее никто не слышал, при том что она киевлянка.

Л. Г.: Вы заговорили о развитии художника, а какие, по Вашему мнению, существуют сегодня критерии, по которым можно судить об уровне успешности молодого художника?

М. Щ.: Критерии всегда будут размытые. Точно так же критерии были размытыми и при отборе шорт-листа. Отсюда и такой результат на выставочной площадке. Отбором занимались разные эксперты с разными критериями. Это если говорить о конкретном проекте.

Если же говорить об успешности молодого художника, то, в первую очередь, мы смотрим на его CV, список выставок. С одной стороны, мы можем оценить его уровень успеха по тем институциям, которым он интересен. У каждой институции есть своя репутация, которая, соответственно, автоматически перекладывается на художника. Мы можем оценивать успех по локальным институциям, но многие художники идут дальше, на международную арт-сцену, что я как куратор и галерист очень приветствую. Хотя галерист – это очень громко сказано в условиях украинского рынка. Галерист – это арт-менеджер, который организовывает выставочный процесс с целью продажи. Почему у меня возник тот же арт-центр? Мы занимаемся, в принципе, некоммерческой деятельностью, учитывая то, что рынка не существует. Для меня как для куратора важно не только CV, но и то, что художник делает изо дня в день. Я анализирую рост художника, а роста никогда не будет, если художник не будет работать. В данном случае труд для меня – это не участие в выставках, а работа в мастерской.

Л. Г.: И Вы часто ходите по мастерским, в частности, к участникам конкурсов?

М. Щ.: Часто. Но я не хожу ко всем 27 художникам. Опять же, цель конкурса – это не отбор для меня художников. Это независимый проект, и художники затем участвуют в проектах ЕрмиловЦентра, М17, кураторских проектах Виктории Бурлаки, Александра Соловьева, Евгения Карася... Я не говорю, что свет не сошелся клином на МУХах, но и не могу недооценивать его влияние.

Л. Г.: Хотела бы еще раз вернуться к формату приза. Действительно, есть самые разные механизмы номинирования и присуждения наград. На Премию Малевича, например, художника номинирует институция. Это один формат. Другой распространенный формат – когда художник сам себя выдвигает на конкурс или на премию. Мне такой формат кажется несколько проблематичным – даже не столько на примере МУХі, а в целом. Формат, когда художник сам дает своим проектам первичную оценку и сам решает, что подавать/номинировать, оценивая себя как потенциального обладателя приза. Особенно это касается начинающих художников. Что Вы думаете о такой модели?

М. Щ.: Я думаю, в этом нет ничего плохого, и отношусь к такому формату позитивно. Художники – это люди. Не получится никакого творческого результата, если художник (насколько бы он не был талантлив) как личность не будет самодостаточным и уверенным в себе настолько, чтобы самому дать оценку своему творчеству и сделать отбор своих работ. Посмотрите на МУХі. Да, не все 27 проектов одинаковы. Но треть была достаточно высокого уровня. Вторая треть – хорошего уровня. Последняя треть показала нам, что везде есть какие-то промахи. Но при этом я, поработав со всеми как экспозиционер, могу сказать, что у всех есть потенциал.

Л. Г.: Если говорить об экспозиции, то каков Ваш кураторский вклад в создание выставки? И каков был подход к формированию экспозиции?

М. Щ.: Работая как куратор, я никогда не влияю на художников. Конечно, есть такие художники, на которых я имею большое влияние, на их творчество вообще...

Л. Г.: А кто они?

М. Щ.: Не буду рассказывать. Это наши личные взаимоотношения. Но даже это влияние – очень мягкое. Мягкость выражается в том, что если, к примеру, меня вдруг не станет в жизни этого художника, то у него все равно все будет хорошо. Он сам будет идти дальше своим путем, развиваться.

Л. Г.: А как Вы в принципе понимаете работу куратора? В чем для Вас заключается миссия этой профессии?

М. Щ.: Куратор может, с одной стороны, делать свой продукт – выставку. Тогда это творческая работа, где есть отбор и работа отдельно с художниками. И здесь основная цель – не открыть художника и его творчество, но раскрыться куратору, его идее и цели выставки. Что касается работы куратора отдельно с каждым художником, то там другая цель – раскрыть отдельный проект или работу, или же, более глобально, работать над его продвижением. Но когда речь идет о продвижении, то кураторство уже неразрывно связано с менеджментом, маркетингом. И если говорить о постоянной работе одного куратора с одним художником, продвижении и подаче его заявок на гранты и выставки, отслеживании того, что происходит в арт-среде, – я этим всем занимаюсь.

Л. Г.: Но это уже действительно скорее менеджерская работа...

М. Щ.: Да, она очень близка. Но не может быть менеджерской работы без кураторской, потому что куратор занимается творческой частью в этом всем процессе, он может увидеть и указать на какие-то визуальные недостатки в работе или концепции.

Л. Г.: И Вы стараетесь это все объединять?

М. Щ.: Так получается, то у меня есть способности и художественные, и менеджерские.

Л. Г.: В этом году выставку критиковали за чрезмерное количество участников и общую неслаженность экспозиции. С одной стороны, эту выставку можно рассматривать не как самостоятельный выставочный проект, но как презентацию некоего среза художников, отобранных в шорт-лист независимо друг от друга. Но все же выставка остается выставкой, и на этой выставке МУХам, на мой взгляд, не хватало как раз слаженности, связи между работами. Как Вы думаете, должен ли быть в подобных выставках конкурсантов все-таки некий нарратив?

М. Щ.: В моем ответе будет две части. Первое – это то, что уже существует определенный механизм формирования шорт-листа, и в данный момент он сработал таким образом, что у нас получилось 27 художников. И это как раз то, с чем можно работать и определенным образом реформировать, что я и планирую делать в следующем году. Поменяется сам механизм формирования шорт-листа. Мне хочется больше экспертов – больше молодых экспертов, в первую очередь. Если еще вчера не было кого пригласить, то сегодня сформировалось новое поколение людей, которые достаточно влиятельны и уже набрались опыта. И они уже могут выступать экспертами, и в этом конкурсе тем более, потому что это их поколение.

Второй момент касается уже данной выставки. При всех нюансах, нужно не забывать о цели. И эксперты, делая отбор, очень точно понимают, в чем цель. А поскольку они все с опытом, то у них есть определенный страх, если это можно так назвать, перед пониманием того, насколько они ответственны за художников, которых вчера выбирали. Они боятся не дать шанс таланту. Поэтому, возможно, нужно поменять сам механизм и добавить более молодое и смелое поколение, и тогда у нас будет немного другой результат. Еще один момент – это сама экспозиция. Я не согласна с тем, что я плохо сработала как экспозиционер. Потому что у каждого художника была возможность показать то, что он мог. То, что кто-то не прислушался или думал, что он, сделав работу больше, возьмет размером, – это не сработало в результате. И мы все, имея определенный опыт, очень точно смогли оценить каждую работу. Согласитесь.

Л. Г.: В том, что дело не в занимаемом работой пространстве, я согласна. Мне, например, понравился небольшой календарик Алины Клейтман...

М. Щ.: Из тех работ, которые были выставлены, я могу выделить работу Юрия Билея "Пустота". Нужно еще понимать, что эта работа состоялась на открытии, когда проходил перформанс, потому что в первую очередь это и есть перформанс. Юрий Билей интересен также тем, что у него, как и Павла Ковача, кроме визуального ряда также присутствовало вот это ощущение перформанса. Используют они самые простые механизмы, самые простые материалы – стекло, канат – то есть, никаких особых вложений. И еще интересно, что эти материалы сегодня используют в современном искусстве достаточно часто.

Л. Г.: Но дело ведь не в материалах на самом деле.

М. Щ.: Да, но и сегодня натюрморт остается натюрмортом. И сегодня его можно сделать. Холст и масло остаются холстом и маслом. И сегодня этот материал актуален. Можно сделать очень качественную и современную работу, используя традиционные материалы.

Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676