Художник на площі

(с) artaktivist.orggulinФото інтервенції на Жовтневій площі. Дев’ятого жовтня на Жовтневій площі Мінська художника Михаїла Гуліна і його помічників було затримано під час проведення художньої інтервенції, що відбувалася в рамках міжнародного проекту "Going Public. Про труднощі публічного висловлювання", ініційованого Інститутом ім. Гете у Вільнюсі (головний куратор – Лєна Пренц). Окрім Мінська цей проект уже реалізували в Калінінграді та Литві, а завершитись він має в Німеччині. Кураторами білоруської частини проекту стали Ірина Герасимович і Ольга Рибчинська, а учасниками й учасницями з Білорусі – Михаїл Гулін, Артем Рибчинський, Ольга Сазикіна й Антоніна Слободчикова. Проект "Going Public" представив дослідження проблематики публічного простору та художнього висловлювання в ньому.

Михаїл Гулін у своїй інтервенції "Персональний монумент" за допомогою найпростіших геометричних модулів складав монументи, здатні вжитися в міський простір відомих площ Мінська. Це стало перевіркою меж свободи людини в публічному просторі: в результаті проведеної художньої інтервенції на Жовтневій площі художника і його асистентів (Тетяну Гаврильчик, Олега Давидчика, Владислава Лук'янчука, Сергія Панасюка) затримали працівники ОМОНу й відвезли в Центральний РУВС м. Мінська. Художнику й асистентам не надали жодних пояснень причин їхнього затримання, натомість працівники міліції змушували їх пройти дактилоскопію, погрожували і били. Незаконно затриманих протримали у відділку 7 годин, після чого нарешті їх ознайомили з протоколом, де описувалася не художня інтервенція, а непокора працівникам міліції.

Керівництво Інституту ім. Гете у Мінську, що є організатором і партнером проекту, не вийшло на зв’язок із художником і не підтримало його ні під час затримання, ні після того, як його випустили на свободу. Стало відомо, що директор Інституту ім. Гете у Мінську опублікував на сторінці Інституту в facebook відкритого листа, де, фактично, відмовляється і від проекту Гуліна, і від проекту "Going Public" загалом. І цим іще більше ускладнює ситуацію.

За тиждень після затримання Михаїла Гуліна змусили звільнитися з Білоруського національного технічного університету, де художник працював старшим викладачем на архітектурному факультеті, а його помічників-студентів можуть виключити з вишів. 22 жовтня в Мінську розпочався суд над двома волонтерами, котрі асистували художнику. Спершу Гуліна й одного з волонтерів мали судити 26 жовтня, проте суд вирішив об’єднати справи всіх осіб, причетних до проведення акції, і продовжити процес 29 жовтня.

КОРИДОР розміщує інтерв’ю, в якому Михаїл Гулін розповідає ART AKTIVIST про ці події.

ART AKTIVIST: Расскажите подробней о ходе событий с того момента, как вы вышли на улицу с модулями и до того, как покинули отделение РУВД.

Михаил Гулин: Об этой истории я уже писал на facebook. Ситуация была следующая: первым публичным пространством для интервенции была выбрана площадь Якуба Коласа, далее площадь Калинина, на которую мы добирались на метро. После двинулись на площадь Независимости, а оттуда должны были идти на Октябрьскую. На площади Независимости к нам подошел наряд милиции и поинтересовался, что мы тут делаем. Я объяснил, что мы снимаем на фото и видео созданную мною скульптуру в городском пространстве, что она убирается и ее можно быстро демонтировать и унести. Они отдали честь и удалились. Затем пришла куратор Лена Пренц и директор Гете-института в Вильнюсе (Йоханна Келлер). Мы поговорили с ними, я рассказал об адекватной реакции милиционеров и проинформировал, что мы идем на Октябрьскую площадь (то есть, у моих собеседников была информация о том, куда я двигаюсь дальше). Так выстроилась определенная линия движения: пл. Я. Коласа – пл. Калинина – пл. Независимости – пл. Октябрьская.

Итак, с Независимости мы пошли на последнюю в моей интервенции Октябрьскую площадь. И там же нас задержали сотрудники ОМОНа. Как они сказали, нас "приняли по звонку", так как мы замечены видеокамерами КГБ, мимо которого мы проходили. Вначале навстречу нам были высланы два омоновца, которые должны были нас остановить и провести беседу. Они очень пристально рассматривали нас и желто-розовые кубы, но видно так и не поняли, что звонок пришел именно "на нас". Поэтому нас не остановили. Отчасти возможно потому, что они ожидали неких провокационных плакатов – откровенно политизированные вещи.

Но чуть позже нас все-таки задержали прямо на площади. Тогда я понадеялся, что перепишут наши паспортные данные и этим все закончится, но этим инцидент не завершился. Как мне кажется, причиной этому стал один фактор: художественную интервенцию мне помогала документировать оператор Татьяна Гаврильчик – журналистка "Нашай Нівы", с которой я давно сотрудничаю еще с момента ее обучения в Академии Искусств. Она снимает все мои перформансы и работы. Во время задержания она предъявила не журналистское удостоверение, а свой паспорт и пыталась объяснить, что в этой ситуации она выступает не как журналист, а как подруга, помогающая документировать проект. Сотрудники ОМОНа переписали данные наших паспортов и остались рядом с нами. Чуть позже нам объявили, что всё-таки придется проследовать в РУВД, и нас погрузили в автобус. Всё это время никто не пытался разобраться: что мы делаем, почему и с какой целью. Командир ОМОНа сказал: "Не надо мне ничего объяснять. Поступил звонок – я обязан отреагировать". В это время все еще была надежда прояснения ситуации.

По приезду нас "загрузили в обезьянник", кубики остались в коридоре (и по итогу были оставлены в РУВД). Затем ситуация стала казаться совершенно безнадежной, абсурдной и беспросветной. Оказалось, что из всех задержанных только у меня ранее были сняты отпечатки пальцев. Тут, что называется "пошло-поехало" – всем было предложено в приказном порядке "откатать пальцы". Мои помощники попросили предъявить протоколы задержания, а также спрашивали о том, имеют ли они право отказаться от дактилоскопии. После этих заявлений ребят стали выводить по одному. Первым с красной от удара щекой вернулся самый старший из волонтеров. Вызвали второго помощника – темнокожего Влада. Его вернули с разбитой головой: двумя гематомами на лбу и кровоподтеками на лице и скуле. В тот момент мы не могли толком проанализировать ситуацию и не понимали, во что все может превратиться. Мы даже не успели среагировать (звонить было запрещено). Я был в шоке, потому как чувствовал свою ответственность за этих людей. Я бросился к какому-то офицеру, попросил принять меры. Он пошел разбираться. Следующего вызвали третьего парня-волонтера, который вернулся с бледным лицом. Татьяне также надели наручники и "откатали пальцы".

Все быстро узнали о случившемся, ведь была задержана журналистка. Татьяну отпустили уже через четыре часа, а мы оставались в РУВД семь часов без предъявленного нам обвинения. Ну а далее нам были предъявлены протоколы о том, что мы сопротивлялись при задержании. Сразу после РУВД мы поехали в больницу скорой помощи, там нам объявили, что побои снять невозможно, потому как нужно направление участкового. Но Влад получил необходимую медицинскую помощь – ему констатировали сотрясение мозга.

От Татьяны пошла первая информационная волна, которую наши кураторы пытались погасить. В тот же вечер начались многочисленные звонки от журналистов, а вот главный куратор проекта в этот вечер так и не позвонил. Тут важно отметить, что в этой ситуации нам было необходимо, чтобы вмешался человек, обладающий полномочиями для разрешения этого вопроса, готовый подтвердить мой статус участника международного проекта.

А. А.: Прошли слухи о том, что директор Института Гете в Минске отказался от всего проекта. На следующий день в интернете появилось открытое письмо Франка Баумана, в котором он отказывался нести ответственность за вашу интервенцию. В действительности белорусская часть проекта была продолжена или была свернута после инцидента? Каково дальнейшее развитие ваших отношений с данной организацией? Поддерживают ли они теперь вас в этой ситуации?

М. Г.: Что касается продолжения проекта – я не знаю, со мной из организаторов на связь никто не выходит. Тут стоит отметить следующее: мои эмоциональные высказывания в прессе после задержания были вызваны тем, что сутки я не получал никакой информации от кураторов. На связь не выходил никто из тех людей, которые должны были это сделать в первую очередь. То есть поддержки никакой – поэтому я какие-то аспекты случившегося комментировал на эмоциях и не цензурировал. Сейчас я понимаю, что возможно это было не совсем правильно.

Что касается отношений с институтом Гете, то пока рано подводить какой-то итог.

Я думаю, что допущен ряд ошибок в письме Гете-института, даже стилистических. Например, говорится об "акции на Октябрьской площади", при этом не упоминается, что моя мобильная скульптура выставлялась не только на Октябрьской, но и на других площадях города. В письме указано, что Институт имени Гете не поддерживает "такие акции", при этом не присутствовало описание "акции" (пронос и установка абстрактных конструкций и их документирование). Указывалось, что я нарушил основные принципы сотрудничества с Институтом, но не пояснялось, что нарушение состояло только в том, что не было сообщено о намерении отправиться на Октябрьскую площадь. Я бы без проблем это сделал, если бы от кураторов или руководства института поступило подобное требование утвердить маршрут следования. Институт Гете знал всё, я ничего не скрывал. Другое дело – меня никто не спрашивал о каких-то конкретных деталях. Мои кураторы понимали прекрасно, что ничего противозаконного в этой художественной интервенции нет, знали, что я буду работать в центре города.

А. А.: Кто инициировал ваше участие в проекте Going Public? И действительно ли институт  Гете не знал деталей вашего проекта?

М. Г.: Мое появление в проекте связано с кураторами в Минске Ириной Герасимович и Ольгой Рыбчинской. Я присутствовал на семинаре в Вильнюсе и более того, я единственный из белорусских художников, кто был приглашен в Клайпеду и Калининград и участвовал во всех трех контекстах. Весной в самом начале нас попросили озвучить свои планы. Летом мной были предложены дополнительные идеи, но Франк Бауман от них отказался, по соображениям безопасности. И по этому поводу у меня не было никаких иллюзий или раздражения.

Из всех предложенных художественных интервенций были оставлены проекты Ольги Сазыкиной, Антонины Слободчиковой и мои. Все проекты были рассмотрены, их концепции были озвучены. С июля месяца на официальном сайте Гете института в Мюнхене висит информация о том, что я буду ходить по центру города с большими геометрическими фигурами, и мои абстрактные модули можно будет складывать в различные объекты.

То есть все было открыто. Вся ситуация так сложилась лишь из-за того, что Октябрьская площадь в Минске является чрезмерной "эрогенной зоной". И по сути дела, институт Гете своей реакцией усугубил весь этот абсурд. Я ведь ничего не нарушил: ни стороны проекта, ни стороны законодательства.

А. А.: В этой ситуации потерялась художественная ценность вашего проекта? Что послужило темой вашего исследования?

М. Г.: Художественная ценность проекта не потеряна. Эта интервенция наводит меня на мысль, что я на правильном пути. Это типичный прием в современном искусстве, где художник вообще "отказывается от искусства", где он уже не ремесленник и не "искусник". В данном проекте я отказываюсь от "своего", от своей руки. Я делаю простые вещи, но они становятся искусством. Зрители и критики сами формируют собственное суждение. Я всего лишь поднимаю вопрос. Но я могу также моделировать ситуацию, давая свои комментарии, хотя в этой интервенции я не собирался переходить социальные рамки. Я использовал минималистские и поп-артовские приемы, не являясь ни минималистом, ни поп-арт художником. Я подготовил стандартные модули. А что касается интерпретаций – это я оставляю на волю умных зрителей. И если говорить о провокации, то это провокация на мыслительный процесс, не более. И меня, как художника, эта скульптура полностью удовлетворяет и эстетически, и пластически. Мне было ее интересно наблюдать в городе.

А. А.: Поект называется "О трудностях публичного высказывания". Вам удалось на себе ощутить эти сложности. Можно ли считать произошедшее другой гранью проекта, когда "Going Public" (публичность) превращается в "личность", несущую  угрозу для этой же публичности?

М. Г.: Как художник, я отпустил эту интервенцию, которая начала работать в 25 направлениях. Эта работа уже живет сама по себе. Но здесь стоит поднять другую проблему, что я не только художник, но и гражданин, и мое имя пытаются запятнать. Появляется слишком много обвинений в мой адрес. Как художнику, мне все равно, какое продолжение получит интервенция дальше, для меня она выполнила свою функцию. Но как человек, я обязан отстоять свою позицию и 26-го октября должен попытаться опровергнуть обвинения в суде, предъявленные в мой адрес. Что-то уже изменить нельзя: меня уже уволили с работы на фоне случившегося. Повторяю, я не нарушал законодательства – почему я должен отказываться от простейших человеческих прав?

А. А.: Является ли  угрозой "незнание" процессов современного искусства со стороны представителей государства? Может быть, этот случай как раз и выявляет пропасть между художником и зрителем?

М. Г.: Я чувствую и осознаю эту пропасть, именно поэтому я начал выходить на улицу. Мне важно эту пропасть "закрыть собой": я хочу, чтобы исчез страх в глазах, и чтобы люди потихонечку начинали реагировать. То, что я делаю – всё ради искусства. Мне очень важна правдивость среды, а не инсценировка. И этот проект получил резонансный отклик.

А. А.: Везде пишут о том, что вас арестовали за "невинные абстрактные кубики" и какого-либо отношения к хулиганству, критике, иронии они не имели. Но на фотографиях, опубликованных позже видно, что из этих кубиков вы собирали различные формы. А что вы собирались выстроить из них на Октябрьской площади?

М. Г.: На каждой площади должен быть свой монумент. На Октябрьской площади была простая форма. Все эти кубики были поставлены друг на друга: внизу желтый параллелепипед и розовые наверху.  И больше мы ничего не хотели там делать.

А. А.: Какой поддержки вы ожидаете со стороны белорусского арт-сообщества?

М. Г.: Сейчас уже никакой. Поддержки, с одной стороны, до сих пор нет. Пока со мной связывались лишь несколько человек. Конечно, есть неожиданные и очень трогательные отзвуки, а есть бестолковые и страшные реакции от людей, от которых такого вообще не ожидаешь.

Безусловно, консолидация нужна. Три дня я находился в сюрреалистическом сне. И казалось, что все беспросветно. Понимаете, трусость и перестраховка не имеют никаких границ. Для меня это очень интересный опыт, для сообщества, думаю, тоже. И на суде и сейчас вопросы искусства не обсуждаются, и вряд ли будут обсуждаться. Что касается арт-сообщества в качестве эксперта, то оно – сомнительное место для объективной оценки.

Когда говорят о PR-е, меня тошнит, здесь в Беларуси он не работает. Как художник "бонусов я приобрел много": меня уволили с работы, уже вряд ли я буду работать с институтом Гете, площадка Музея современного искусства, скорее всего, для меня закроется также.

Кстати, через два дня после случившегося у нас была встреча со всеми участниками проекта. Я был удивлен, что на нее приехал и Франк Бауман. Позже он спрашивал меня, почему я ему лично не позвонил в тот вечер. Но ведь есть же определенный церемониал: мы общаемся через кураторов (я даже не знаю телефона директора института). Художник несет ответственность за свое произведение, куратор – за подбор художников, текстовое сопровождение, наличие материалов для работы; институция – за организацию процесса и непредвиденные ситуации. И когда я говорю об институции, я не имею в виду лично директора института Гете в Минске.

Реакция и поддержка сообщества мне нужна, но я готов справиться с этим самостоятельно. Ведь, как показала ситуация с художником Бисмарком, письмо ничего не изменило, кроме немаловажной консолидации сообщества. Я к этому готов. Хотя, возможно, я сейчас слишком резок в своей оценке ситуации. И вокруг меня есть люди, которые не оставляют надежды помочь.

Інтерв’ю вперше опубліковане в ART AKTIVIST.

Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676