Плавання без карт

kostereva kruchak
KORYDOR представляє чергове інтерв'ю з "Біографічного проекту", перфоманс, інсталяції, інтерактивні інтервенції, які часто заторкують складні соціальні проблеми. Художній дует є членом Худради й веде активну виставкову діяльність в Україні та за її межами. Вони, зокрема, брали участь у таких виставках: MindWare. Технології діалогу – Post Scriptum, Центр культури "Workshops of Culture", Люблін, Польща, 2011; Invisible generation, Vision Forum, Норрчепінґ, Швеція, 2010; This is the Future Before it Happened, The Glendale College Art Gallery, Лос-Анджелес, США, 2009; Ukrainian Citizens and Strangers, Галерея Queens Nails Annex, Сан-Франциско, США, 2008. Працювали в резиденціях у Задарі, Хорватія 2011; Женеві, Швейцарія 2009; Відні, Австрія 2009. У 2011 вони були названі серед п’ятьох номінантів на здобуття міжнародної премії Henkel Art.Award.

Олена: Ви в досить ранньому віці вирішили, чим будете займатися. Адже вступ в училище відбувався десь років у 14. Тобто ви, вважай, ще з юного віку хотіли бути художниками? Звідки у вас виник такий потяг до мистецтва? Родини були якось пов'язані з ним?

Юра: Не знаю, как у Юли, но у меня это произошло гораздо раньше, лет в 10. Я уже тогда знал, чем я буду заниматься. Мать стала инициатором моего похода в художественную школу. Я этого тоже очень просил. Хотя меня сама эта мысль немного гнобила: все-таки считается, что мальчик должен в футбол играть во дворе. А я хотел в художественную школу.

На самом деле меня один раз выгоняли из художественной школы. В одной из наших аудиторий была большая голова Зевса. Ну, я эту голову благополучно разукрасил ультрамарином. Это были очень едкие краски. Когда преподаватели это увидели, они попросили меня больше не приходить. Но мать настояла, и я пришел в ту же самую школу через год, но уже к другому преподавателю.

И этот преподаватель меня увлек. Он дал мне понимание того, что искусство дает возможность делать другие вещи, по-другому на них смотреть. Мне поначалу очень сложно давалась живопись. Я не мог понять логику процесса. Однажды, поскольку я никак не мог подобрать необходимые цветовые отношения, я решил просто хулиганить. Начал вводить в работу очень странные цветовые сочетания. А преподаватель сказал: ты знаешь, это вот очень интересно. Я был очень удивлен, что то, что я делаю – хулиганя – может так вот восприниматься. Появилась какая-то искра – озарение. Я понял, как можно развивать работу. Благодаря этому преподавателю все изменилось.

Олена: Ви кажете про викладачів, які вас зацікавили. Я думаю, що навіть для того, щоб потрапити до викладача, має бути якийсь інтерес першопочатковий. Дуже цікаво, звідки він береться в такому ранньому віці, і де той формуючий елемент, який стає поштовхом.

Юра: Для меня таким формирующим элементом была работа Матисса "Красные рыбки". Это была первая работа, которая меня так сильно потрясла. Рассматривая ее, я ощутил очень интересный химический процесс, происходящий в моей голове. Меня это увлекло, и я захотел разобраться – почему в одной ситуации этот процесс возникает, а в другой нет.

Юля: Я думаю, что у меня просто шансов не было. Дело в том, что у меня бабушка дежурила в художественном институте, и я сутками находилась там. Меня студенты брали на занятия, возились, учили рисовать. Я в институте знала все, я там гуляла, спала, играла. Ректора менялись, а бабушка все дежурила.

Но на самом деле сознательно я решила стать художником гораздо позже. Сначала у меня не было другой реальности. Я в этом жила. Кроме того, мой отец собирал книги.

Юра: Нужно признаться, что это была одна из лучших библиотек в Харькове по искусству.

Юля: Хотя отец собирал книги нецеленаправленно. Я теперь понимаю, что для него это была своего рода охота. У него не было конкретного читательского интереса, не было отбора. У него был азарт охотника за редкостью.

Олена: Хто міг користуватися цією бібліотекою, тільки родичі? Чи можна було, так би мовити, прийти з вулиці й щось почитати?

Юля: Ну, нет, к книгам вообще был такой пиетет. Книги должны были быть в идеальном состоянии. Их нельзя было никому давать. И желательно с собой никуда не брать. Книги мешали жизненному пространству, и в то же время, мы не могли ими пользоваться. В какой-то момент я перестала понимать, зачем все это делается. А Юра очень был книгами увлечен. Во все книжные магазины заходил.

Олена: А як ви з Юрою познайомилися?

Юра: Это же было училище. Нам по 15 лет. Мы попали в одну группу сценографов. Хотя общаться начали чуть позже.

Юля: Я помню Юру еще на вступительных экзаменах. Его невозможно было не заметить. Это был единственный парень в пиджаке. Мы писали натюрморт. Там были красные и зеленые предметы. Сложное сочетание. Задача была на гармонизацию. Такие у всех были скромные натюрморты – все старались гармонизировать. Поступающие же всегда пытаются показать себя как можно лучше. Быть на 5. А Юра наоборот усугубил цветовой контраст. По итогу получилось очень вызывающе, необычно для неискушенного взгляда.

Олена: Юля вас пам'ятає через натюрморт и поєднання непоєднуваних кольорів. А ви пам'ятаєте момент знайомства з Юлею?

Юра: Вот представьте, конец 1980-х. Тогда атмосфера была такая если не революционная, то очень свободная. И были такие юбки просто нереальных цветов.

Олена: Ага, теж колір!

Юра: Да, да. Была такая команда девчонок боевых, которые не боялись показаться необычными. Где-то на этой волне мы и познакомились. Театралы вообще оказались особенной кастой в училище. Все правила для них были условны. Это было отделение, которое задавало ход всему стилю училища. Вся альтернативная культура входила в училище через сценографическое отделение.

Олена: Юля, у вас була спідниця червоно-зелена, я так розумію.

Юля: Да, кстати, что-то такое было.

Юра: У нас была очень дружная группа. Мы до сих пор общаемся. Хотя не так много из нас осталось в Украине. В институте мы с Юлей учились уже на разных отделениях. Юля на графике, а я на дизайне среды. Но с институтскими такого единства уже не было.

Олена: Мені цікавий момент інакшості й альтернативності. Ви почали казати, що ваша група була джерелом альтернативної культури в училищі. Мені завжди цікаво дізнатися, звідки беруться люди, що, так би мовити, виходять з системи. Звідки береться сміливість інакшості? З мого досвіду, художники виявляються найбільш вільними людьми в будь-якому середовищі. Часто вони діють поза усталеними рамками. Це сутність професії?

Юра: Если брать училищную атмосферу, то ситуация была такая: у нас было четыре отделения, педагоги, скульптора, оформители – будущие дизайнеры, и сценографы. Сценографы изначально осознавали, что они не занимаются коммерческим видом деятельности. Это создавало определенную свободу. К скульпторам относились как к людям, которые будут делать памятники на надгробьях (не в обиду скульпторам, конечно). Их коммерческая составляющая была известна. Оформители, понятно, будут делать витрины, например. Педагоги будут преподавать, создавать основу будущей культуры, а иными словами, распространять определенную идеологию. А в сценографии не было ни коммерциализации, ни идеологизации.

Олена: А ви робили якісь конкретні сценографічні проекти?

Юра: На втором семестре первого же курса.

Юля: Это был очень проблематичный проект. Не было еще понимания, что это надо было реализовать в реальном пространстве. Когда ты делаешь театральный макет, ты можешь использовать какие-то реальные вещи, поскольку это все маленькое. Какие-то веточки от веничков. И мы не думали тогда, как это в реальном масштабе будет реализовано.

Юра: Потом мы столкнулись с реальной работой в театре. Никто никого не ограничивает, никаких бюджетов. В стране разруха. И ты понимаешь, что нужно найти нечто художественное, какой-то образ. Тебе нужно создать нечто из ничего. С минимумом средств и максимумом выразительности. Первый спектакль можно, наверное, было назвать провалом...

Юля: Ну почему, мне кажется, что все удалось. Это была такая игра: из ничего создать что-то и потом еще и показать это публике. Мы работали и над сценографией, и над костюмами, и над плакатами. Весь комплекс.

Олена: А чому ви кажете "провал"?

Юра: Опыт художественный и опыт вообще имеет все-таки значение. Там было много вещей, которые противоречили друг другу. Можно было достичь результата меньшими затратами, меньшими средствами. Мы этого тогда не понимали. Когда тебе 15-16 лет, ты не понимаешь, что не нужно много тратить энергии. Процесс может на другом уровне идти. Хотя это был очень важный опыт, тогда мы начали работать в команде, в группе. Этот период очень повлиял на нашу последующую художественную работу.

Олена: Робота в групі – це дуже цікавий момент. Зараз відеомедіум, більш складні інсталяційні простори потребують команди. Це вже не є художня робота в традиційному розумінні, коли митець сидить собі в студії, в своїй "вежі зі слонової кістки" та створює свій шедевр. Це робота команди. Це абсолютно інша переорієнтація творчої енергії. Мені здається дуже важливим, що ви обоє вийшли з сценографічної школи, яка саме вимагала й навчала роботі в групі.

Юра: Я думаю, что если художник желает разобраться в чем-то неизвестном, и у него нет способности работать в команде, то его ожидают определенные трудности. Работа в группе дает возможность развиваться, находить нечто новое. Тот же театр, в котором мы работали, был хорошим местом – можно было внутри этой группы создавать, строить, развивать, играть. Это была достаточно сплоченная команда, но в определенный момент творческий процесс замкнулся – была утрачена связь с окружающим миром. Атмосфера театра начала хворать и разрушаться. Появилось желание вовлекать в свою работу различные сообщества и устанавливать определенный баланс между этими людьми. Возникла потребность в определенной режиссерской работе. И когда мы начали заниматься видео, и интервенциями, мы уже знали, что нельзя форсировать или останавливать обусловленные события, диктовать ход развития.

Олена: Ми так швидко перескочили до того, що ви робите зараз. Давайте підемо хронологічно. Після училища ви пішли до інституту. Юля, ви пішли на графіку, тобто взагалі відійшли від сценографічної роботи. Юра пішов на суміжну спеціальність, дизайн середовища. А чому вас потягло до графіки?

Юля: Дело в том, что меня всегда очень увлекала печатная графика и в частности линогравюра. Увлекала тем, что когда ты ее печатаешь, происходит какой-то момент чуда. Ты видишь что-то совсем не так, как ты его делал.

В линогравюре для меня есть определенный момент усмирения. Я очень темпераментный человек. Все мои рисунки получаются очень эскизными. А когда ты режешь линогравюру, ты должен себя организовать настолько, чтобы это вылилось в одну какую-то конкретную линию, а не в тысячу линий. Когда я занималась гравюрой, процесс распределялся на несколько эмоциональных этапов. Первоначальный этап задумки произведения – здесь важна первичная эмоция. Потом процесс отработки – там ты себя усмиряешь. Потом когда ты режешь – это вообще на едином дыхании. И это где-то ремесленный этап. Творчество начинается, когда ты печатаешь. Хоть это и тиражная техника, у меня нет тиража, много ручных доработок.

Олена: А зараз ви продовжуєте робити графіку?

Юля: Рисовать я не перестала. Но сейчас это на первичном этапе эмоций. Хотя я все равно замечаю, что у меня и в видео, и в инсталляциях присутствует графическое мышление. Серийное мышление – развитие идеи через ряд на одну тематику.

Олена: Ваш спосіб роботи зараз дуже відрізняється від того фундаменту, тієї освіти за фахом графіки, дизайну середовища, яку ви отримали. Я бачу таку прірву, дірку – що трапилось між інститутом та тим, що ви зараз робите.

Юра: На самом деле нет этой пропасти. Потому что в беседе мы упустили один важный компонент. Помимо академического образования есть еще и образование через общение с художниками, создающими свой собственный художественный язык. Мост через пропасть – это харьковская атмосфера неофициальной культуры 90-х. В какой-то момент мы познакомились с Михайловым, с Братковым. Это очень важный, хотя и не всегда позитивный опыт. Неофициальная культура имеет много уровней. Не все говорят обо всех уровнях. Но в целом этот мост, соединяющий нас с нашим художественным полем, оказал нас очень сильное влияние. Когда ты получаешь образование, тебе кажется, что ты чему-то научился. Но, на самом деле, ты часто не осознаешь это как свое личное, потому что оно получено по какой-то общей безличной системе. И ты уходишь в странствия. Отказываешься от всех форм, чтобы приобрести личный – уникальный художественный опыт.

Юля: А для меня гораздо важнее, было не общение с Михайловым или Братковым, а взаимодействие с немецкими студентами. В галерее "Напротив" организовывался обмен между украинскими и нюрнбергскими студентами. И там же организовывались итоговые выставки этих обменов. Работы были созданы по результату взаимодействия. Когда энергия взаимодействия перерабатывается в художественную работу, это не всегда живопись или графика. Это инсталляция, это объекты. И тогда же я поняла, что можно учиться из взаимодействия. До этого казалось, что художник – это такой человек, сидящий в студии, на которого сверху что-то снисходит. А потом оказывается, что реальная жизнь тебе дает вдохновение. Находятся ответы на вопросы, которые ты сам себе бы и не задал, возможно. Именно при столкновении... ты должен провоцировать... нет, не провоцировать, а быть открытым для взаимодействия. Это возможность другого взгляда.

Олена: Тобто нові засоби роботи, відео, інсталяції, яких вас не навчали в інституті, прийшли з досвіду спілкування з іноземними художниками?

Юля: На самом деле формы рождались во время работы. Это не значит, что приехали немецкие студенты и рассказали нам, что вот есть инсталляция или еще что-то. Мы работали достаточно ограниченное время. Это был месяц. В этот месяц ты активно взаимодействуешь с определенной группой людей. А потом тебе дается неделя сделать работу для итоговой выставки. Нужно было найти наиболее выразительные средства для того, чтобы передать тот период жизни, который ты прожил в определенном общении.

Олена: "Напротив" - це назва галереї. Навпроти чого вона була?

Юля: Напротив всего.

Юра: Света Пятковка, которая была инициатором галереи, тоже сама художница. Галерея такого типа действительно была напротив всего. Хотя не так много было, к чему можно было быть напротив. Было очень мало точек, где что-то происходило. С одной стороны, конечно, была конкуренция – ты должен был себя идентифицировать: чем я отличаюсь от другого. С другой стороны, было человек 20, которые создавали активность, процесс.

Юля: Мне еще кажется очень важным, что Света давала помещение (галерея, кстати, была в бывшем бомбоубежище), но она не была куратором. Когда мы организовывали выставки, мы имели о них представление, как о едином организме. Когда мы делали работу, мы думали о том, что делает кто-то другой. Ты просто морально не мог прийти повесить какую-то левую картинку в тот цельный организм, который сложился.

Юра: Выставочное пространство галереи "Напротив" существовало где-то с 1993, в 1995 оно приобрело форму уже очевидную, и работало вплоть до 2000.

Олена: А ви брали участь в які роки?

Юра: С 1996. Хотя я к тому времени уже перебрался в Киев. А там как раз этот процесс и начался серьезно.

Юля: Я еще два года училась в Харькове после того, как Юра уехал. Проект с немецкими студентами был в 1996. А в 1999 мы сделали в этой галерее персональный проект.

Юра: Через эту галерею прошло два поколения. Начало 1990-х – одно, и окончание 1990-х – другое. Харьков был важным местом.

Олена: Ви почали казати про Харків як важливий центр альтернативної візуальної культури в 1990-х. Мені цікаво, що такого було в тому місті, що зконсолідувало людей. Що там відбувалося? Чи це була якась одна людина, яка почала певний рух, чи саме місто?

Юра: Я думаю, что это все тесно связано с ландшафтом и с тем, где этот ландшафт находится. Харьков находится по отношению к Киеву и Москве в равноудаленном отношении. Появление лидера – это вопрос времени, появление амбиций либо одного круга, либо человека. И потом, это ж колоритный город – город промышленный. Я помню, когда я первый раз попал в Харьков в 1986 году, меня очень поразила разница между большим и малым. Меня поражали колоссальные размеры светящихся окон и пустота. Большие здания и полное отсутствие людей на улицах. Что-то светится – и никого нет. Создается определенная разница света и тьмы.

Олена: Різниця світла й темряви – дуже графічний прийом.

Юра: Да, графический город даже по цвету: серый. И когда из этого серого пробивается что-то светлое, то даже при минимуме визуальных средств это начинает работать. В Харькове очень маленький диапазон цветовой, и очень широкий в тональных отношениях. Это город бесспорно графичный, а не живописный. Вопрос только времени, чтобы организовалось какое-то художественное сообщество. Ну и конечно, там же какие вузы…

Юля: В Харькове всегда было много интеллектуальных ресурсов. Кроме художников, – инженеры, авиаконструкторы, программисты. Это тоже на нас очень повлияло. Мы уже в 2000 году делали интерактивные проекты, сотрудничали с ребятами из разных вузов.

Олена: Як можна охарактерізувати ваші візуальні засоби сьогодні?

Юля: Мы считаем, что самое главное – это интервенции...

Юра: "Паблик хеппенинг" еще это называют. Есть некая структура, которую ты создаешь и в которую ты вовлекаешь людей, и которая наполняется определенными знаниями; часто знаниями, а часто незнаниями, которые являются связующим элементом. Эта структура может обретать форму видео, инсталляций. Задача в том, чтобы создать нечто, что содержало бы в себе информацию. Для нас важно не столько развивать уже существующие формы, сколько находить новые, которые были бы доступны пониманию для всех, для людей, которые, предположим, живут на другой стороне земного шара.

И еще важно устанавливать баланс между элементами ряда в проектах. Нахождение баланса между участниками, между личным и общественным. Ты входишь в процесс, не зная до конца, что получится по итогу. И вовлекая в этот процесс других людей, открываешь для себя очень важные моменты. Мне гораздо интереснее узнавать то, что другой понял. Когда ты задаешь вектор и вовлекаешь в него людей, ты должен принять тот факт, что другие люди будут понимать это, может быть, по-другому. И это потрясающе, когда ты осознаешь, что понимание другого где-то интереснее, где-то тоньше. Это игра взаимоотношений между тем, с кем ты работаешь.

Юля: Наши проекты, как правило, касаются какой-то социальной проблемы и связывают несколько социальных групп. Поэтому мы изначально должны думать о месте и о людях, с которыми мы собираемся работать. А потом, конечно, люди в этом контексте развивают свои взаимоотношения и интерпретации.

Олена: А на які соціальні проблеми ви звертаєте увагу та яким чином ви їх показуєте?

Юра: Например, нашей первой видео работой был рассказ о бездомной женщине. Это была относительно случайная встреча с женщиной, которая оказалась без дома, без семьи, выброшенная. Видеоработа стала итогом этой встречи. Она граничила с документальным видео по форме. Такой визуальный портрет.

Юля: Эта работа называется "Наташа". Многие отмечают перерождение персонажа за время длительности видео. Это был первый опыт того, что возможно изменение человека в процессе взаимодействия. Юра с ней общался несколько дней, из которых получился потом этот фильм. Не сразу человек раскрылся. Это мог быть просто рассказ о пьяной, ругающейся женщине. Но Юре стало интересно, что привело ее к такой ситуации. В первый день ему не удалось это выяснить. Он на следующий день пришел на то же самое место. У нее доверие какое-то возникло, и она рассказала про ситуацию, которая привела ее к такому положению.

Юра: Для меня этот опыт был откровением. В соответствии с академическим обучением, ты как художник создаешь некий уникальный мир, который должен вступать в диалог с миром реальным. В советском художественном образовании эта связь была утрачена: что искусство должно вступать в диалог с реальностью. Советская система уничтожила жизнь за картинной плоскостью. Этот первый опыт столкновения с суровой реальностью показал, что реальность очень насыщенна образами и богата смыслами, что когда ты начинаешь создавать что-то как живописец или как график, это становится незначительным и ненужным. Реальность, в которой ты живешь, гораздо выразительнее по художественному образу, гораздо мощнее по содержанию. Когда ты привносишь в художественный процесс кусок реальности, он начинает совершенно по-другому звучать. Сейчас зрители уже немного искушенные таким. А тогда это очень сильно работало. Когда ты берешь обыденную историю из повседневности, оказывается, что эта история приобретает большое значение.

Олена: Мені дуже зрозумілий цей поштовх до документалістики. Бо дійсно, візуальна культура радянська базувалася на хитро сконструйованому міфі, а не реальності. Мистецтво мало показувати життя в його революційному розвитку. Тобто воно мало показувати не життя, а ідею життя, яка б відповідала комуністичній доктрині. Показування селян та робітників, які були міфічними героями. Коли це все обвалилося, з'явилася цікавість, а що ж залишилось поза цими міфами і де реальні люди.

Юра: Следующий проект был про героя-антигероя. Когда советская идеологическая система рухнула, масс-медийное поле было ничем не задействовано. Эту пустоту заполнила серая жидкость, в которой плавало разное, и это разное носило странный характер. В середине 90-х в Украине появилась цепь ужасных преступлений. Убийство за убийством. Эта история длилась около 5 лет. Когда все рушится, и человек разрушается, возникает пренебрежение к человеческой жизни. В 1999 объявили, что был пойман серийный убийца, который убил большое количество людей. На самом деле, не убийца вызывал наш интерес, а то, как общество реагирует на эту проблему.

У нас возникла дилемма: как можно рассказать и показать эту проблему, не заостряя внимания только на преступлениях. Задача заключалась в том, чтобы дать зрителю возможность составить свое мнение о ситуации. В конечном итоге мы сделали инсталляцию и видеопроекцию. Было понятно, что нельзя показывать просто так, полученный материал. Не говорить об этом уже было невозможно. Но надо было показать опосредованно. Не делать из этого культа. Поскольку это был далеко не геройский поступок. Говорить об этом преступнике, упоминая его имя, я не хотел бы даже сегодня. Было важно понять, как само общество может интерпретировать. Было интересно создать форму, в которой бы зритель определял конечное значение.

Юля: Среди знакомых нам тогда форм художественных не нашлось подходящей.

Юра: Мы организовали пространство, инсталляцию, в которой было 4 видеопроекции. И был установлен стол с едой. Это была некая форма поминок. И разговор шел не о преступнике уже, а о жертвах.

Юля: Видео содержало следственные материалы, без купюр, полностью от начала до конца. Следственные эксперименты, свидетельства людей, характеристика личности данная соседями, учителями.

Юра: Мы абсолютно не редактировали этот материал. Где же художественный момент, могут нас спросить? В чем смысл работы художника? Смысл в том, чтобы создать структуру, которая бы дала возможность зрителю реагировать на эти обстоятельства.

Олена: Тобто у вас відео було як знайдений об'єкт.

Юля: Перенесение этого видео в галерейное пространство изменило его характер. Кроме того, видео располагалось так, что если ты садишься за стол, то ты обязательно смотришь это видео. Во время экспонирования инсталляции начинался диалог между разными зрителями, между людьми, которые посчитали возможным сесть за стол, и людьми, которые увидели в этом кощунство. А против нас выступило много народу, поскольку мы это организовали. Произошел такой интересный момент отождествления художника с работой. На нас переносилась ответственность за действия этого человека.

Юра: Это был очень непростой момент. Возник вопрос о художественной свободе: что ты можешь показывать, а что ты не можешь показывать. И если ты это показываешь, то ради чего ты это делаешь. Это было серьезным испытанием и для нас. Многие люди не готовы были принимать такие художественные высказывания.

Юля: В этой работе и в последующих, форму, которая вроде бы является конечной, мы использовали как первичную форму, которая генерирует диалог. Если вернуться к вопросу, что есть произведение искусства, то для нас произведением было обсуждение, которое возникло после, на основе этой видеоинсталляции. Поэтому форма возникла не из визуализации чего-то, а из стремления установить диалог. Мы искали форму, которая была бы достаточно противоречивой, чтобы начать этот диалог.

Юра: Я не уверен, что обсуждение было произведением. Обсуждение было рамой. Если мы берем классическое произведение, где есть изображение, картинная плоскость, рама, дистанция, то здесь получается, что это обсуждение и является некой рамой, которая и выделяет художественное произведение из повседневности. Мы живем в культуре, в которой очень сложно дать ответ, что является реальным, а что нереальным. Если мы говорим о политике, то она сегодня гораздо более художественна. Есть определенные правила построения своей предвыборной компании. Создается некий миф, в котором большинство из нас живут. И поэтому мы пытаемся обозначить реальное и нереальное.

Олена: Я взагалі думаю, що треба вже застосовувати інші терміни для опису життя, які не базуються на дихотомії реального-нереального. Поняття реальності спирається на поняття першопочаткового фундаменту, якоїсь незмінної даності, яку треба відшукати, бо культурні практики його якось приховують, замулюють. Справа в тому, що цього незмінного фундамента немає відпочатку. Система не двоїчна, а багатовекторна.

Юра: Это вечный не заканчивающийся процесс. Есть обыденность и в этой обыденности кто-то создает складку, что приводит к осознанию этой обыденности по-новому, под новым углом. С точки зрения психологии отрываешься от обыденности благодаря этой складке и смотришь на обыденность под другим углом. Иногда мы начинаем четко осознавать наличие этой складки, которую кто-то создал, помимо нашей воли.

Для нас проблема критического является очень важной. При первых опытах работы с видео в таком формате, когда ты вмешиваешься в чужую жизнь, с художественной точки зрения ты делаешь какую-то интересную вещь, а с точки зрения самого этого сообщества, с точки зрения человека, в чью жизнь ты вмешиваешься, ты как бы ничего не меняешь. На определенном этапе мы осознали, что ты не просто вмешиваешься и убегаешь, сделав какую-то вещь, хорошую или плохую, неважно. Появляется ответственность, ты не можешь просто так уйти. Это такой обмен информацией, энергией, эмоциями. Во время этого взаимообмена, нематериального, происходят очень важные вещи. Происходит определенный подъем, выход на иной уровень понимания и художественной работы, и тех социальных действий, которые могут произойти в этот момент. Это мне кажется гораздо интереснее, чем просто избегать критической оценки.

Юля: В какой-то момент для нас стало важным не просто указать на проблему, а подумать о том, как ее можно решить. Организовывая новое событие, мы исходим не из проблемы, а из вариантов ее решения. Мы всегда пытаемся установить поле диалога, для того чтобы люди в диалоге могли определить возможные варианты развития.

Юра: Решить или переосмыслить вещи, которые невозможно решить. По итогу, для нас искусство – это процесс обучения.

Олена: Тобто для вас цікаво відкриття нового за формою...

Юра: И по содержанию. Мне иногда процесс творчества напоминает процесс плавания первооткрывателя. В том смысле, что отплываешь от берега, где все известно, в океан. И часто ты даже не знаешь, это просто озеро или океан. Ты уходишь, что-то узнаешь, определяешь это неизвестное, и приплываешь обратно. Приходишь в порт и рассказываешь об этом людям. Немаловажно найти доступный язык, который был бы понятен широкому кругу, конфигурацию повествования, где форма и содержание дополняют друг друга. Потому что бывает так, что ты слишком далеко уходишь. Приходишь, рассказываешь, что ты видел, а тебя никто не понимает. Поэтому необходимо поддерживать связь с тем континентом, с которого ты отплываешь, тогда процесс становится совместным делом. И что интересно, в этом плаванье нет карт, вот в чем проблема.

Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676