Крылатые и бескрылые

milyaevaЛюдмила Миляева Для студентов-искусствоведов Людмила Семеновна Миляева – одна из тех редких преподавателей, которые являются камертоном профессии. Она работает на кафедре теории и истории искусства со дня ее основания и всегда предъявляет самые высокие требования к окружающим, имея для этого все основания, ведь  сначала она всегда адресует их самой себе. 

Ее профессиональная карьера началась в музее, который сегодня носит название Национального художественного музея Украины, а потому я решила задать Людмиле Семеновне вопросы, которые в сегодняшних реалиях приобретают особую актуальность, о том, что такое музей и что значит быть его сотрудником.

Ольга Балашова: Когда я узнала о назначении и.о. директора Национального художественного музея Татьяны Мироновой  – человека, который даже юридически не имеет права занимать эту должность – мне показалось, что абсурдность ситуации в которой мы оказались, не оставляет уже более никакой возможности просто наблюдать за происходящим, соглашаясь с развитием событий. Тогда я вспомнила об одном случае из Вашей жизни, о котором Вы нам когда-то рассказывали на лекциях. Вы всегда были человеком неравнодушным и сумели передать это неравнодушие к профессии своим студентам. Думаю, этот опыт теперь может быть полезен не только студентам. Не могли бы Вы рассказать о том, как однажды в истории Национального художественного музея силами его сотрудников удалось добиться смены руководства музея.

Людмила Миляева: Я, еще будучи студенткой, начала работать в музее. В 1950-м, когда я уже закончила университет, к нам пришли еще две сотрудницы Лидия Ивановна Попова и Лариса Григорьевна Членова. С первых же месяцев работы мы ощутили, насколько важным является музей для каждой из нас, мы стали его частью практически на молекулярном уровне.

Но, к сожалению, в то время не было старших опытных сотрудников, которые могли бы помочь нам стать профессионалами. Музей находился в полуразоренном состоянии, и проблема учета и хранения произведений стояла очень остро. Учет художественных произведений означает детальное описание каждого памятника, его сохранности, происхождения и так далее. Он делался на основании инструкции, разработанной лучшими музейными сотрудниками СССР. Но у нас он велся практически малограмотными людьми, и то, что происходило на наших глазах, не соответствовало даже элементарным требованиям. И нужно оговориться, что в то время собрание музея составляло не только изобразительное искусство, но также народное и прикладное.

Все усложнялось еще и тем, что музейные помещения постоянно использовалось как выставочный зал, который был единственным в Киеве, и основная коллекция лишь изредка появлялась на стенах. В 1949 году, например, целых два этажа были заняты выставкой украинского народного и прикладного искусства. Нас было всего 10 сотрудников, и кроме фондовой работы мы обслуживали все эти выставки.

Что-то изменить в музее без смены руководства не представлялось возможным, поскольку директором был алкоголик. По профессии он был художник. Замдиректора по научной части мало интересовался происходящим, он занимался своей карьерой и не любил способной молодежи. Главный хранитель – Платон Артемович Бажан – был широко образованный, честный и порядочный человек, но тоже не музейщик.

Устав от борьбы с директором мы обратились в комитет по делам искусств - безуспешно. С нами был солидарен очень уже пожилой на то время Платон Артемович. Он написал в комитет по делам искусств письмо, которое начиналось такими словами: «Риба починає смердіти з голови, а в музеї весь час смердить від п'яного дирекора музею товариша (…), який приходить до музею, бере пані N, вони разом йдуть до його студії, де займаються різними художествами». Несмотря на то, что он был отцом знаменитого поэта Мыколы Бажана, занимавшего в то время пост зампредсовмина УССР, его письмо также не вызвало никакого отклика. Затем пришел новый замдиректора по научной части - Юрий Турченко, он был немногим старше нас (а нам было 23-25 лет), но сразу встал на сторону администрации и объявил нас антипартийной группировкой.

Тогда мы попытались устроить своего рода бунт, привлечь прессу…

О. Б.: Старались привлечь общественность?

Л. М.: Не столько общественность, сколько именно прессу, потому что она тогда имела очень большой вес во всей советской системе. Киевская пресса оказалась равнодушной. И тут нам повезло. Нам стал помогать корреспондент «Известий» в Киеве – некто Киселев. И он дал делу ход. Почти год ушел на нашу борьбу, и, наконец, она увенчалась успехом. Благодаря усилиям Киселева каким-то образом о ней стало известно ЦК партии, и к нам, в наш маленький музейный коллектив (в котором было не больше 20 человек вместе со смотрителями) пришел первый секретарь ЦК. По его инициативе был снят директор, а потом постепенно сменился и весь штат научных сотрудников.

О. Б.: Какие Вы предприняли шаги, после одержанной победы.

Л. М.: Нам удалось убедить начальство в том, что музей народного и прикладного искусства должен быть самостоятельным, и он был отселен и получил свой статус в Лавре. Мы все начали с ноля, получив разрешение сделать переинвентаризацию всего фонда. В эти годы нам очень помогли две сотрудницы московских музеев. Нина Викторовна Яворская, бывший директор музея Нового западного искусства в Москве (к тому времени ликвидированного), и Исфирия Ацаркина, завотделом Третьяковской галереи. Они нас как слепых котят пытались обучить всем таинствам музейного дела.

Нам повезло еще и в том отношении, что мы стали участниками сразу двух больших научных проектов, один – «История украинского искусства», который осуществляла Академия архитектуры в Киеве, а второй – «Искусство народов СССР», над которым работала академия художеств в Москве. Поверив в нас, они поручили нам писать целые разделы в этих изданиях.

Нам приходилось изучать памятники в экспедициях по Украине, чему очень способствовал Григорий Никонович Логвин, и общаться с кругом искусствоведов Москвы и Ленинграда, что, безусловно, влияло на наш профессиональный рост. Но наша фондовая работа зашла бы в тупик, если бы мы не пригласили в музей Людмилу Николаевну Сак (которая была главным хранителем нынешнего музея Ханенко). Опытный музейный работник, отличный специалист и прекрасный организатор, она стала нашим дирижером. Так постепенно мы поставили музей на ноги. Только теперь, спустя годы, я поняла, как мы тогда рисковали – вся наша борьба проходила на фоне террора последних лет жизни Сталина.

О. Б.: Людмила Семеновна, Вы говорите о том, что из себя представляет музей изнутри. Насколько я могу судить, это невероятно сложный, живой организм, и чтобы им управлять, нужно быть профессионалом очень серьезного уровня. Что это должен быть за человек, какими качествами он должен обладать и можно ли чем-то оправдать присутствие не профессионального человека на должности директора музея?

Л. М.: Деградация профессионализма у нас происходила еще с начала советской власти. В 30-е годы целый ряд блестящих знатоков своего дела были уничтожены. Только в Киеве – покончил с собой Даныло Щербакивский, арестовали Федора Эрнста, расстреляли Рудякова.

Украинский музей в разное время возглавляли разные люди. Был Михаил Гордеевич Дерегус - художник, после него был Федор Иванович Деряжный, с которым мы боролись. Но в результате нашего бунта за несколько лет существенно обновился весь штат. Замдиректора, а потом и директором стал искусствовед, приехавший из Ленинградской академии художеств Петр Иванович Говдя, научным сотрудником - выпускник Ленинградского университета Анатолий Шпаков. Во всей УССР не было тогда ни одной искусствоведческой кафедры, и Петр Иванович тогда ее создал и возглавил. В музее он тогда не только создал новую экспозицию, включив в нее художников 1920-х годов, но и существенно расстроил музей.

Понимаете, музейное дело требует не просто высокой профессиональной культуры, но культуры вообще. На каждом музейном работнике лежит колоссальная ответственность за общечеловеческое наследие, потому важно, чтобы это были люди, способные эту ответственность на себя взять. Петр Иванович был как раз такой человек, благодаря ему еще тогда, в советское время, мы выставляли бойчукистов, впервые cделали экспозицию отдела иконы (разместили ее в правом зале, сразу при входе в музей, чтобы можно было его легко закрыть в случае прихода начальства). Устроили большую посмертную выставку Федора Кричевского, опального в советской системе художника, которую даже не сразу удалось открыть широкому зрителю. Около месяца она тайно экспонировалась, и ее с 9 до 10 утра и смотрели ее только художники.

О. Б.: А как ее удалось открыть?

Л. М.: Это было забавно. Завотделом ЦК был умный и циничный Юрий Кондуфор. Мы его пригласили в музей, он посмотрел выставку, и тогда мы ему сказали, что она закрыта. Он подошел к дверям, взял их двумя руками, широко открыл и говорит: «Считайте, что она открыта». Тогда все тоже зависело от людей. Если одни запрещали – другие разрешали. Всегда были люди умные и дураки, с дураками, которые кичатся своим невежеством, ничего невозможно сделать, а умный человек всегда гибок.

Но, если вернуться к профессионализму, то следует сказать, что убежденности в том, что на должности директора музея должен быть профессионал тогда не было в сознании. И сегодня нет. Все эти кадровые перестановки это подтверждают. В министерстве не понимают, что если это директор Софиевского или Киево-Печерского заповедника – он должен понимать архитектуру, знать ее особенности, отдавать себе отчет в том, что заповедник – это еще и парк, а потому человек его возглавляющий обязан знать, что такое поэтика и семантика сада, например.

Сегодня в Софии почти нет искусствоведов. Обо всем там пишут историки – об архитектуре, о мозаиках, об иконостасах, – и у них свой взгляд на эти вещи. Так, для того, чтобы обосновать датировку и сделать открытие - на стенах могут странным образом возникать граффити, которых раньше не было.

Профессионал никогда себе такого не позволит. Профессионал – человек, который обладает образованием, практическими навыками и ответственностью. Музей – это не частная структура. Прежде всего тут должен быть учет и соответствующие условия хранения экспонатов, принципиальность в экспозиционной работе, просветительская деятельность – еще один важнейший элемент. Но самые главные человеческие качества нельзя просто прописать, их наличия невозможно требовать. Они либо есть, либо нет.

Во Львове есть Борис Григорьевич Возницкий, который собрал более 20 тысяч музейных экспонатов, но при этом у него нет никакой личной коллекции. Большую часть жизни он прожил в подвале музея. Потом сотрудники уже как-то выбили для него квартиру. Как-то я ему звоню и спрашиваю:

- Як ти, в тебе хоч є куди речі скласти? – відповідає:
- Та ось, ніяк вішалку не зроблю.
- Чому? Не можеш купити?
- Та ні, купив, - цвяхів немає, щоб прибити.
И это при том, что в это время он руководил реставрацией Олесского замка и полным ходом шло строительство музея. Ему приходилось совмещать функции и прораба, и исследователя, и археолога, и искусствоведа – потому что он никогда не мог позволить себе что-то восстанавливать, не проведя предварительно серьезного научного исследования.

У него за каждый экспонат душа болит: нашли работу, скорее всего Ла Тур. В Европе в это время проходит выставка Ла Тура. Он берет эту картину под мышку и отвозит ее туда на экспертизу. Там подтверждают, что это оригинал и обратно он везет ее уже с конвоем. Скульптуры Пинзеля он собственноручно когда-то спасал из-под топора, потом прятал их. А сейчас в Лувре должна быть выставка Пинзеля. Вот это директор музея.

О. Б.: Музейная деятельность тесно связанна так же и с наукой. Как на музее сказывается сегодняшний кризис науки и образования в Украине?

Л. М.: Искусствоведческая наука – это то, из чего слагается художественный ряд и она невозможна без музея. Произведения, составляющие этот ряд, хранятся в музее и должны быть исследованы. Иногда из-за открытия одного-двух произведений может измениться взгляд на историю и вообще на всю концепцию художественной эволюции.

Несколько лет назад музейные сотрудники нашли икону Богоматери с таким совершенным реалистичным изображением. Ее сразу датировали срединой XVII века, но не забрали в музей. Священник церкви, в которой она хранилась, решил отвезти ее реставратору. Был во Львове такой Владимир Степанович Вуйцик – прекрасный реставратор и вообще семи пядей во лбу человек. Он ее раскрыл и звонит мне:
- Приезжай!
Я приехала и ахнула, он снял верхний темный слой – олифу - а там это реалистичное изображение и подпись: «Маляр Федір зі Львова. 1599 рік». Так мы нашли звено, которого нам не хватало – момент, когда произошла ломка стиля. Все ошибались на 50 лет. Эта икона потом сгорела в церкви, но наше понимание развития стиля уже стало другим. Иногда приходится на ходу менять концепцию. Гипотезы часто строятся на заблуждениях, а памятники всегда их корректируют.

Потому нельзя допускать, чтобы эти памятники пропадали. На человеке, который возглавляет музей, лежит колоссальная ответственность. И за ведение научной работы в том числе. Важно, чтобы музей был доступен, и для нас это тоже огромная проблема.

О. Б.: Да, мы практически каждый год сталкиваемся с этой проблемой на защитах курсовых, когда человек берется за какую-то тему, а потом оказывается, что его не пускают в музейные фонды, и он не может ее нормально исследовать. Для меня всегда было не понятно, чем руководствуются директора или хранители музеев, когда не подпускают студентов к памятникам.

Л. М.: Андрей Воронихин делил искусствоведов на крылатых и бескрылых. Крылатые всегда рады успеху коллег, а бескрылые считают, что их обокрали.

О. Б.: Кого же в таком случае сегодня в украинских реалиях можно считать достаточно окрыленным для того, чтобы возглавить музей? Потому что мне кажется, что ни образование, ни даже научная степень не гарантирует наличие необходимых профессиональных качеств.

Л
. М.: Это не только сейчас. Знаете, у Платона Александровича Белецкого был язык острый как бритва. И был такой Скаба (он занимал какой-то большой пост) и вот однажды приходит Платон Александрович и говорит: «Скабу разжаловали, – затем делает паузу и добавляет - В академики».

Но я очень горжусь, что в нашем Национальном музее работали и сейчас работает много наших выпускников, и это очень преданные музею люди, которые живут им. Юля Литвинец, главный хранитель, Маша Задорожная, Маша Скирда. За то время, которое они отдали музею, они могли бы сделать уже потрясающие научные карьеры.

Но вместо этого Юля навела порядок в хранилищах. В отделе ХХ века. Это же все соцреализм – огромные полотна, которые очень трудно хранить, они не натянуты на подрамники, а все скручены в рулоны. Она заказала специальные барабаны, которые позволяют наилучшим образом сохранять их. У нее там теперь такой безукоризненный порядок и очень логичная топографика – все на своих местах.

Маша Задорожная отважно, практически в одиночку, сражалась за здание на Институтской. Анатолий Мельник, поначалу тоже участвовал, а потом сдался, а Маша, когда поняла, что ей не хватает знаний, – пошла получать дополнительное юридическое образование.

Завотделом Галя Беликова ушла со своего поста на более низкий, потому что не хотела быть причастной к передаче работ в совмин. Тех, которые потом были переданы и пропали. В музее много достойных сотрудников.

О. Б.: Насколько я понимаю, Вы должны войти в комиссию, которая будет принимать решение о назначении нового директора?

Л. М.: Меня никуда не собираются вводить. Сотрудники музея написали письмо в министерство, где описали необходимые требования к кандидатуре директора и попросили ввести в комиссию меня и Бориса Григорьевича Возницкого, потому что в этой комиссии сейчас нет ни одного искусствоведа. Похоже, что и сам министр Михаил Кулыняк и все министерские работники так далеки от этого всего как инопланетяне.

О. Б.: А кто Вам все-таки кажется сегодня самой достойной кандидатурой на этот пост?

Л. М.: Думаю, что среди музейных сотрудников есть достойные кандидатуры, у которых большой опыт в музейном деле и которые очень преданны музею.


Warning: session_write_close(): Failed to write session data (user). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/tmp/sessions_php54) in /sata1/home/users/cca/www/old.korydor.in.ua/libraries/joomla/session/session.php on line 676